– И что вы собираетесь делать, господин Надоши?
Штефан поднял глаза. Встретился взглядом с Бертой, и страх подступил к горлу с новой силой. Берта не выглядела злой или раздосадованной – она выглядела печальной. Стояла в дверном проеме, тяжело опираясь на трость, из-под длинного черного пальто с густо облепленным снегом подолом и обшлагами виднелась белая ночная рубашка, а волосы, впервые на памяти Штефана, были распущенны.
– Вы ничего не трогали? – глухо спросила она. – Хорошо. Собаки вас не порвали?
– Порвали, – равнодушно сказал Готфрид, не дав ему ответить. – Будет хорошо, если вы ему поможете.
– Помогу. Не стоит злиться, господин Рэнди, – Берта тяжело опустилась на стоящий рядом стул, жалобно скрипнувший под ее весом. – Это только моя вина.
Она тростью подцепила иголку граммофона. Романс захлебнулся.
– То есть Ида об этом не знает?
– Ида тоже не знает, что с этим делать.
Штефан встал и помог подняться Хезер. Она дрожала и куталась в его пальто, но в ее глазах вместо страха тлела черная злость.
– Так же нельзя! – процедила она.
– Правда? – устало спросила Берта, встречаясь с ней взглядом. – Как жаль, что вас здесь не было, госпожа Доу. Вы бы уберегли нас от всех ошибок.
Штефан наконец нашел в себе силы обернуться. Он не был уверен в том, что увидел, не мог понять, что это такое, но ответ на все вопросы бился где-то в голове, вытесненный ужасом, который накатывал при каждом взгляде на человека, лежащего на кровати.
Штефан не мог узнать его лицо – никто не смог бы, никогда.
Была кожа, изгрызенная огнем, закрытые темной, влажно поблескивающей повязкой глаза.
Были очертания подбородка и заостренные впалыми щеками линии скул, застывшие сжатые губы – но это нельзя было назвать лицом. Штефан малодушно порадовался, что остатки того, что он видел на портретах в спальне Иды, укрывает прозрачная маска.
Руки мужчины лежали вдоль тела, поверх толстого стеганого одеяла, и Штефан мог видеть шесть серебристых трубок от запястья до плеча – шесть в одной руке, шесть – во второй. На левой руке сохранилось два пальца, на правой – четыре. Каждая трубка крепилась чистым пластырем, из-под которого было видно медную заглушку, куда вставлялась игла.
Двенадцать цепей и двенадцать гвоздей – и он никогда не вырвется из подвала.
На смену ужасу пришло короткое отвращение, за которым разлилась животная тоска.
– Что это? – хрипло спросил он, попытавшись уместить в два слова все вопросы, которые терзали его в этот момент.
Почему Ида скрывает, что ее муж жив? Явно ведь не ради наследства и возможности крутить с Готфридом. Почему его, аристократа с огромным состоянием, не могут вылечить, и почему, если так, эта безумная сука Вижевская просто не даст ему умереть?
Хезер дрожала так, что он слышал, как стучат ее зубы. Никто не говорил ни слова.
В тишине раздались один за другом шесть или семь хлопков – будто на улице стреляли. Но Штефан был слишком ошеломлен, чтобы думать о такой тривиальной вещи, как стрельба.
Хезер отстранилась и вытерла слезы обшлагом его пальто, на который налипли почему-то не растаявшие снежинки.
И в этот момент Штефан вспомнил.
Растерзанные газеты, фотографию мальчишки со злым, обреченным взглядом.
Хезер смотрела на Вижевского с таким ужасом, что Штефан успел подумать, что она все еще считает его стокером. Но в следующую секунду она сказала, заперев в беспощадно четкие слова всю темную тайну Соболиной усадьбы:
– Это Сновидец. Так ведь, фрау Блой?
«Вот тебе и настоящие монстры. Вот и настоящая кровь, – обреченно подумал Штефан. – Неужели в каждой Колыбели творится такая дурь?!»
Но ответ на этот вопрос он знал – нет. Клирики говорили, что души Сновидцев отправляются в другие миры, исполнять какое-то предназначение, исправлять какие-то ошибки.
Значит, это правда.
Значит, вот что случалось, если душа не отправлялась в другой мир.
Берта не успела ответить – раздался частый приближающийся звон колокольчика и стук каблуков.
Вижевская появилась на пороге спустя несколько секунд – почти в таком же виде, как и Берта, в черном пальто, накинутом поверх ночной рубашки, только волосы ее были заплетены в косу, на конце которой и звенел колокольчик.
Подол рубашки Иды был оторван, а белая ткань забрызгана кровью. А в руках Ида сжимала двуствольное ружье.
– С-с-сучьи пс-с-сы, – прошипела она. – Твои с-с-сучьи с-с-собаки брос-с-сились на меня, Берта!
– И ты стреляла в них из ружья? – равнодушно спросила Берта, не впечатленная безумным видом и перекошенным лицом воспитанницы.
Штефан медленно отходил к стене, закрыв собой Хезер. Он надеялся, что Готфрид внушит Иде, что нужно опустить ружье, но чародей смотрел на нее с дикой смесью нежности, восторга и ненависти, и, кажется, ему тоже не помешало бы внушение.
Одна Берта оставалась безучастной.
– Да, но они не отставали. Зато проснулся Рой, выбежал со своим ружьишком, – Ида нервно хихикнула. – С тем, что солью заряжено, правда смешно?
– Рой жив?
– Нам в этом году не везет на прислугу, придется лакеям чистить двор, – оскалилась Ида. – Какого хрена вы здесь забыли?!
