– Лжет, – Ида застегивала и расстегивала ворот пальто. – Он даже со мной больше не говорит.
– Интересно почему, – процедила Хезер.
Штефан увидел, как Ида морщит нос, будто собирается зарычать, как белеют ее губы. Ждал, что она будет оскорблять, что-нибудь разобьет или даже бросится на Хезер, наплевав на шпильку и риск выдернуть трубки. Но она внезапно уронила руки, обмякла и опустилась на пол. Штефан думал, что это Готфрид, но чародей тоже выглядел растерянным.
Из мертвых стеклянных глаз текли слезы, и Ида их не вытирала.
– Не убивай, – прошептала она. – Не убивай его, ты… не оборвешь Сон. Хочешь – застрели меня, только… только не его.
Хезер растерялась, но руку не убрала. Штефан посмотрел на дрожащую Иду, на Готфрида, который по-прежнему сидел на полу. А потом нагнулся, достал из-под кровати ружье. Вытряхнул три патрона, ссыпал в карман и положил ружье на пол.
– Кедвешем, слезь оттуда, – попросил он. – Нет? Ну хоть иголку опусти, ты все равно успеешь его кольнуть.
Хезер медленно забрала шпильку и вернула в нее иглу.
– Он позвал меня, чтобы я его убила, – упрямо сказала она.
– Нет!
Прежде, чем Ида успела дернуться, Берта выставила трость, преграждая ей путь.
– Боюсь, вы не совсем понимаете… сложность нашего положения, – тихо сказала она. – Что по-вашему происходит?
– Вы не даете человеку умереть. У вас не поднимается рука его убить, и вы его мучаете, – голос Хезер дрогнул.
– Он не чувствует боли, – глухо сказала Берта. – Клянусь вам. Это моя… ошибка, да, Ида, это ошибка, не смотри на меня так. Но я не позволила бы ему страдать.
– Почему тогда он звал на помощь?
– Люди без магических способностей не видят и не слышат змея, – Берта положила трость на колени. – Он просил вас о помощи? Что именно он вам говорил? Не кривитесь, Хезер. Он… не… Не изъясняется… ясно.
– Ничего не говорил, – призналась Хезер. – Я чувствовала… тоску. И…
– И?..
– И желание помочь.
– Очень хорошо. Видите ли, в ночь пожара у нас совпало несколько… трагических обстоятельств. Астор страдал от… приступов. Чародейская сила, господин Рэнди подтвердит, требует выхода, а Астор, хоть и был слабым чародеем… не мог колдовать.
– Не мог или не умел? – уточнил Готфрид.
– У него был слабый разум, господин Рэнди. Я пыталась научить его, но касаясь Узлов, даже неосознанно он… начинал бредить. Только страх помогал ему освободиться. Вам, должно быть, трудно понять… ни один из сильных, обученных чародеев не понял…
– Я давно не сильный чародей, – усмехнулся он. – Я знаю, о чем вы говорите. Василитник ведь не ядовит сам по себе, он образует застой, который убивает – чем больше сила, тем быстрее.
– Я его лечила, – кивнула Берта. – Я самоучка, никогда не… но кроме меня Астору никто не мог помочь. Традиционная медицина была… равнодушна к его случаю. Когда ему становилось плохо – он приезжал сюда. Я давала ему лекарства, я распутывала Узлы, и за несколько дней все проходило. Под домом Узел, у меня хватало сил.
– Почему вы не приезжали к нему? – спросил Готфрид.
– Потому что на колдовство мне нужны силы, которые в городе… я могла пользоваться другими Узлами, как любая чародейка, но у меня… нет регистрации.
– Вы просидели здесь всю жизнь? – со смесью восторга и недоверия спросил чародей.
– Не совсем, но я редко выезжала и никогда не колдовала вне дома. У меня была сложная молодость, но осталась дворянская грамота, и я могла себе позволить… некоторые вольности. А потом я захотела совсем… исчезнуть, чтобы забыли обо мне и моем доме. И Ида стала представлять меня экономкой, а дом – своей резиденцией. Простите, господин Рэнди, но чародейская служба… когда я была готова смириться и сдаться – я уже была преступницей. Мне никто не дал бы лечить Астора, меня бы просто отдали под трибунал.
Готфрид кивнул и отвел глаза.
– В окнах были лезвия и иголки! – напомнила Хезер.
– Не было никаких иголок, – тихо сказала Ида. – Ему мерещились иголки. И паучьи лапы, и щупальца в стенах. И птицы, которые бились в окно. Когда разум слабеет – обнажается… неосознанное…
– Бессознательное, – подсказала Берта. – Астор, видимо, в детстве любил страшные сказки.
– Если бы моя свекровь дожила – я бы ее отравила, – мрачно сказала Ида.
– В любом случае… все было хорошо. У Иды до брака не было ничего, кроме фамилии, а моя репутация и положение позволяли взять ее на воспитание. Я была рада, когда она вышла замуж. Астор… хороший человек, хоть и слабый рассудком. Он проводил в Соболиной усадьбе неделю и месяцами жил, не страдая от наваждений. Они с Идой обычно приезжали вдвоем, но в тот раз ему стало плохо, когда Ида была в отъезде. И он приехал один. Я сразу ей написала.
Лицо Иды искривилось, будто она собиралась заплакать.
– Он меня любил, – горько прошептала она. – Он… так меня любил…
Штефан вспомнил обрывки из видений – обжигающую тоску, липкое раскаяние. Вспомнил, как иногда по ночам, всего несколько минут, он любил, обожал эту женщину, искал утешения в ее прикосновениях, и как находил, каждый раз.
