– Перед Пепельной Ночью я всегда приезжаю в усадьбу, чтобы встретиться с детьми. Перед Пепельной Ночью мне всегда становится… очень плохо. У меня тоже есть силы, все официально, документы в порядке. За полтора месяца до… приема я начинаю пить василитник, иначе я вообще не могу спать. Приезжаю сюда, Берта меня лечит, я остаюсь на зиму, потому что… метели и потому что… люблю этот дом. Все равно люблю… Но за несколько дней до приема я… себя не контролирую. Надеюсь, я вам не сильно докучала. Берта поит прислугу снотворным и обходит дом по ночам. Она часто… И без меня, ей все кажется что что-нибудь загорится… У нас есть правило: не трогать то, что появилось ночью. Иногда я что-то оставляю под порогом или в комнате… я иногда захожу в комнаты… и я не люблю когда мои вещи вывозит вороватая прислуга.
Штефан искренне порадовался, что Ида ни разу не ввалилась к нему в спальню.
Теперь почти все стало на места.
Клирики говорили, что Сновидец умирает тогда, когда угасает его душа. Он понятия не имел, в какие такие миры они уходят, даже не был уверен, что другие миры на самом деле есть. Впрочем, Сон абсурден, и во Сне возможно все, что угодно. Почему бы не быть другим мирам. Или другим Снам.
Может даже другим Спящим.
Может, каждый Сновидец – чей-то Бог.
Клирики отпускали душу туда, где она требовалась, а потом заботились о теле, пока человек там, в другом мире, не умирал. По крайней мере так говорили клирики.
Берта сумела оторвать душу от тела, сумела погасить боль, залечить ожоги. Но так и не смогла отпустить душу.
И душа осталась где-то рядом.
Появлялась в искаженном образе змеи с птичьей головой, вырывала из подсознания сказки о мертвых детях, которые приходят к матерям в Пепельную Ночь.
Подчинялась условностям и правилам – боялась соли и огня, задавала вопросы, на которые нельзя давать ответы.
Убивала тех, кто нарушал правила.
Тех, кто напоминал о провинности глупой горничной и ел по ночам. Даже вернула к жизни тех, кто напал на экипаж Иды, заставляя их раз за разом повторять одну и ту же историю.
Если Штефан что-то понимал, это все было сродни иллюзиям Готфрида – просто мороки, которые рождал спящий разум слабого, измученного чародея.
Вот почему перед Пепельной Ночью подолы женских платьев и рубашек покрывались кровью – Штефан не хотел об этом задумываться, но он прекрасно понимал, что когда женщина теряет ребенка, кровь вовсе не остается аккуратным узором на подоле. Это просто символ-воспоминание, запечатленный образ, приходящий раз за разом.
Как и мертвые дети. Никакие это не призраки и не нечисть. Фантазия о семье, переломленная через угасающий разум.
Вот что будет, если слабый чародей-иллюзионист сойдет с ума.
Но никто не знал, что будет, если такой чародей станет подобен Богу. Если Сновидцы и правда уходили в другие миры, если правда исправляли какие-то ошибки – значит, должны были получать какую-то силу. Но что делать Сновидцу, запертому в этом мире, и что делать двум чародейкам, которые не могут ни убить, чтобы душа осталась вечно скитаться и страдать где-то, где ее уже никто не сможет найти, ни обратиться к клирикам?
Что будет, если отдать Сновидца клирикам?
Штефан бросил быстрый взгляд на Готфрида.
Чародей Готфрид Рэнди, его возлюбленная Альма Флегг. Золотые горы, горящие дирижабли, жадная, темная чародейская суть, которую никто не пытается погасить. Колыбели поддерживали такое обращение с чародеями.
Что будет, если выдать Астора Вижевского? Клирики смогут развязать неумелые узлы, которыми страдающая, обгоревшая и отчаявшаяся Берта неумело привязала его к этому миру, отпустят его душу – упокоят, или дадут ей уйти в какой-то другой мир? Или его используют, как образец?
Готфрид говорил, что нечисть настоящая. Настоящие мертвые дети, настоящая змея с птичьей головой. Что может присниться другому чародею, которого привяжут такими же Узлами, но уже специально?
Что будет, если выдать эту тайну заезжим циркачам, устроителям зрелищ, жадным до гротескных историй, доведенных до абсурда?
Что будет, если доверить тайну Готфриду, который смотрел, как шестьдесят три чародея прыгали в горящую пропасть, и смеялся, упиваясь моментом, а потом десятки раз пересматривал эту сцену в воспроизводящих очках?
Штефан вдруг ощутил горячую благодарность к Берте и даже подобие симпатии к Иде. Стоило признать, что Хезер была права – соблазн просто перерезать гостей во сне должен быть велик.
– Можно посмотреть? – вдруг спросил Готфрид, и, не дожидаясь ответа, поднялся с пола и подошел к кровати. – Хезер, прошу вас…
Хезер аккуратно спустилась с кровати, не задев ни одну из трубок, и встала рядом со Штефаном. Готфрид склонился над Вижевским, бормоча что-то под нос и ощупывая трубки. Штефан различил в его голосе восторженные нотки.
– Романс… тут играл граммофон… это записи, которые делала Татьяна Потоцкая? – задал он вопрос, ответ на который его не особо интересовал. Он просто не хотел, чтобы Ида расслышала интонации Готфрида.
