– Да, – мрачно сказала Ида. – Я собирала записи, которые нам обоим были дороги. Новые песни и мелодии, которые могли бы ему понравиться, возила пластинки сюда. Я всегда старалась… искать для него хоть что-то красивое, если он вдруг хоть что-то слышит и чувствует, – усмехнулась она. – Я ему читала. Ставила пластинки, вкладывала ему в ладони резные безделушки. Ну знаете, в прошлом слепая меценатка, любит то, на что не надо смотреть. Я надеялась показать ему в этих очках… да что теперь.
Штефан не нашел что ответить. Они сидели молча. Он обнимал Хезер, все еще кутавшуюся в его пальто, и ощущал какую-то тянущую, мучительную потребность в том, чтобы она была рядом. Живая, растрепанная, с ледяными руками и бешено колотящимся сердцем.
Потребность гладить ее по волосам, касаться губами кончиков ее пальцев и не стоять перед страшным, ледяным выбором, перед которым каждый день стояли Ида Вижевская и Берта Блой.
– Вы читали утреннюю почту? – спросил Штефан, чтобы снова занять гнетущую тишину. – Там было письмо из банка, через который я отправлял переводы, должно быть квитанции…
– Вы что, указали меня поручителем? – усмехнулась Ида. – У меня с собой копии, если хотите. Я распорядилась, чтобы официальную корреспонденцию присылали в двух экземплярах, ну знаете, на случай, если на почтальона, например, нападут, – она поежилась. – Копии забрала сама, хотелось выйти из дома, посмотреть на кого-то кроме прислуги…
Она достала из кармана четыре письма, быстро нашла конверт с вензелем банка.
Штефан открыл его. Чтобы занять руки. Чтобы посмотреть квитанции о переводах, которые он отправлял Томасу, потому что квитанции были простыми и понятными, настоящими и строгими, и не зависели ни от чьего измученного разума.
Квитанций не было. Было письмо – на гардарском и копия на кайзерстатском.
Он равнодушно скользил взглядом по строчкам, но до него никак не доходил их смысл. Они рассыпались, словно крошечные черные бусинки.
Да к тому же лгали.
Дурак-служащий в банке все напутал, да так не вовремя. Написал такую чушь.
– Штефан! – горько воскликнула Хезер, сжимая его руку. – Нет-нет, не может…
– Это неправда, – раздраженно ответил он, отшвыривая письмо.
Нет, это просто невозможно. Не сейчас.
«Настоящим уведомляем, что перевод возвращается отправителю по причине смерти получателя, гражданина Эгберта, Томаса Даверса, проживающего в особняке Орноу-На-Холме, числа… месяца… заверено в управлении…»
Это Тесс могла умереть. Тесс была не молода и больна. С Томасом все хорошо, придется везти ему деньги самому.
Скоро он его увидит.
Штефан поднял взгляд.
На лице Астора Вижевского – прозрачная маска, а под маской – серебристый дым. Он вдыхает этот дым, и Астор Вижевский никогда не проснется.
Его не смогла отпустить Ида, Берта не смогла ее заставить.
А он, Штефан? Что бы он сделал?
Какая разница. Томас был жив.
Жив.
Что будет, если привязывать к себе мертвецов?
Штефан закрыл глаза. Хезер, всхлипывая, читала письмо, а он никак не мог понять, почему она рыдает над банковской ошибкой.
Томас живет в особняке Орноу-На-Холме. Скоро зацветет вереск. Скоро Штефан тоже приедет к нему.
Томас сидит, привалившись к колесу фургона. Смотрит в вересковую пустошь.
Томас счастлив – может ли быть иначе? Отпустил бы его Штефан?
Если бы. Если бы только это было правдой.
Он тряхнул головой, отгоняя назойливую мысль.
Отпустил бы. Чтобы был вереск, а не убивающий серебристый дым под маской.
– Понял! – воскликнул Готфрид, отступая на шаг. – У адептов есть похожий обряд, помогает душе умирающего, если человек… в общем, не важно, считайте, я нашел обратный обряд. Я могу попробовать развязать Узлы и отпустить его.
– А ты… ты… – неуверенно сказала Ида, поднимаясь.
– Похожу слепым, – глухо ответил Готфрид. – Мы будем пробовать?
– А как мы узнаем, что он правда ушел? – Ида беспомощно посмотрела на чародея. Колокольчик на кончике ее косы тихо звенел в такт ее дрожи.
– Узнаем, – быстро сказал Штефан, обрадовавшись, что можно отвлечься от письма. – Есть у вас чистая иголка?
Кадр 203. И пока это верно – Утро бессмертно. Дубль 1 – единственный. Десять минут до уничтожения пластинки
Он давно привык к этому коридору и тысяче его дверей, из-под которых сочился свет. Он не знал, и не хотел знать, что там, за ними.
Двери были разные – железные и деревянные. Из тонких реек, некоторые были лишь вышитыми кусками ткани или завесой из разноцветных нитей. Из-за дверей доносились чужие голоса, но он никогда не мог разобрать слов. И не хотел разбирать. Он больше не хотел никаких слов, не хотел других голосов, кроме тех, что слышал из-за единственной двери, которая оставалась приоткрытой. Закопченная дверь из темного дерева. Такая же, как была… кажется, в его спальне.
В приоткрытую дверь он слышал голоса. Иды, Берты, новой прислуги. Новых людей, которые видели его, но не слышали, потому что у него не было голоса. Только иногда ему удавалось задать вопрос чужим голосом, не надеясь получить ответ.
