Мужчина, что приехал к Иде – тот, что был низкого роста и все время ворчал – слышал его. И не боялся. Не боялся, когда он наблюдал через стены и дверные проемы, не боялся, когда он получал короткую мутную свободу и мог протекать по коридорам ожившей темнотой, медноклювой, покрытой пестрыми перьями. Было бы у него другое тело, если бы он захотел? Была бы другая свобода?
Может быть. Но ему нравилась змея.
Его память была неверной, ускользающей. Он каждый раз забывал мужчину, который его не боялся, и его подругу, которая любила крыс и маленьких птичек.
И был рад, потому что каждый раз ему было приятно обнаруживать, что они его не боятся. Видят и не боятся. Ему нравилось бывать рядом с ними, потому что мужчина, который его не боялся, и женщина, которая его пожалела, любили друг друга, и любовь их была как каминное тепло.
И Ида почти всегда была рядом. Но рядом с Идой ему больше не было спокойно – ему было горько, и каждый день он радовался, что его память так неверно служит ему. Он не хотел горечи, он был почти счастлив в своем коридоре и в черном змеином теле. Горечи… было довольно.
Но все же горечь отравляла его, год за годом. Ида приезжала – такая больная, изможденная. С хрупкими плечами, синими венами на белых руках – ее горе всегда было с ней, не отпускало. Терпкая вина, замороженное сердце. Совсем не то, чего он желал для нее. Она ведь была совсем молодой, когда он попал в этот коридор. И он знал, всегда знал, что она не любит его так, как он любил ее. В ее душе было тепло. Уважение, благодарность, сострадание, которое раньше он, пожалуй, принял бы за унижающую жалость. Но теперь-то он ясно видел весь ровный, согревающий свет ее чувств, и не мог понять, зачем они превратились в яд, которым она себя отравляла.
Но потом память снова ускользала. И он снова мог брести по коридору, касаться запертых дверей, слушать прибой далеких голосов и чувствовать себя почти что. Почти счастливым.
Ида.
И второй мужчина – с таким злым изломом в груди, с жадной трещиной, перечеркивающей ребра. Прикрывал излом белым шелком, и тоже страдал. Тоже отравлял себя ядом вины, тоски и горечи – а еще любовью.
Мужчина с изломом под белым шелком любил Иду. Ему тоже было больно на нее смотреть. Он любил еще другую женщину, перед которой был виноват.
И он тоже любил Иду и другую женщину, перед которой был виноват – ту, молодую Иду, не отравленную горечью.
И их любовь – четыре их любви звенели в такт.
Только вот мужчина с изломом не умел слушать шепот теней. Он отмахивался от вопросов, смотрел мимо него.
Большее, чего он добился от мужчины с изломом – любопытство. О, он был любопытнее кота, и почти так же равнодушен.
Как все кошки в доме.
Но ему все равно нравились кошки, хотя иногда он их ел. У его змеиного тела были свои желания, и он не хотел с ними бороться. Он больше ни с чем не хотел бороться.
Но теперь ему приходилось, потому что мужчина с изломом любил Иду, а Ида, кажется, была готова полюбить его.
Если бы только не корка горького яда на ее сердце.
Если бы только она могла его отпустить.
И ему приходилось напрягать зыбкую память. Кажется, беда в том, что в левом флигеле. Кажется, чтобы найти то, в чем беда… да в чем же… нужна железная лестница. Нужно спуститься. В фотолабораторию, да, в фотолабораторию, по железной лестнице, и тогда… тогда можно найти…
Отпустить.
Разбить ледяную корку.
Ида сможет любить человека с изломом, а под изломом, под злой чародейской сутью, все-таки светлая душа – он видит этого человека насквозь. Он будет беречь Иду и она больше не будет возвращаться в усадьбу измученной и больной. Больше не будет отравлять себя виной, лежа в огромной ледяной кровати, а если она немного поторопится – у нее будут живые дети. И мертвые перестанут к ней приходить.
Лучше всего его слышал мужчина, который был всем недоволен.
Только вот он никак не хотел…
– Когда за порог шагнешь – сожми все печали в ладонях. Брось перед собой, перешагни – ибо следы скорбей делают нас людьми, но скорби… уже не нужны, – раздался позади голос человека с изломом. – Половину радостей сожми в горсти и возьми с собой, и пусть они освещают тебе путь. Половину брось за спину – и в твоем счастье утешение обретут те, кто любил тебя.
Он закрыл глаза.
Человек, который слышал его, сделал все правильно. Маленькая женщина, которая пожалела его, сделала все правильно.
И теперь человек с изломом под шелком.
Человек с черным, жадным изломом.
Сделает все правильно.
Отпустит его.
Коридор начинал меркнуть. Нет, для него не будет проемов в темноте, он не хочет проемов – забвенья, забвенья, вечной пустоты, оборвавшегося Сна, и да будет следующий Сон счастливее, чем прежний – вот чего он хочет, чего страстно жаждет.
Он закрыл глаза и коридор погас. Когда он открыл глаза – над ним был только белый потолок. Кто-то вытаскивал трубки из его рук. Голос продолжал:
– Переступая порог – не оглядывайся, ибо Утру незачем помнить о Ночи…
Голос удалялся и гас.
Только совсем рядом билось темное, злое, когда-то мучительно ненавистное – чародейское безумие, черная плесень, грызущая излом.
