Франциско приходит со мной в мастерскую мистера Хейдона. Комнаты художника находятся по адресу Стрэнд, 342. Я приятно удивлен, обнаружив, что его домашний уклад скромен, чист и лишен аффектации – я начинаю видеть мистера Хейдона в несколько ином свете. Франциско серьезен и исполнен внимания. Его солидная, полная достоинства фигура занимает существенную часть маленькой гостиной, уставленной рисунками и книгами. Мистер Хейдон родом из Девоншира, и однажды ему довелось посетить дом мистера Эрскина по пути в Уэльс, куда он направлялся, чтобы в новом стиле изобразить водопады, ручьи и подернутые дымкой скалы. Его обстоятельные хвалы красоте этого края, граничащего с Уэльсом, вызвали у меня приятные воспоминания. Он видел это поместье, конюшни, сады, огромные закругленные поля, ослов в загонах, промозглую галерею с портретами, бесконечные лестницы. Ах да, и огород с новейшими теплицами, и прибор, определяющий возможный рост огурцов. И я впервые начинаю смотреть на мистера Хейдона с некоторой даже благосклонностью; на его аккуратные крошечные очки, безупречный воротничок, зловеще чистые руки. Я воображал, что все художники похожи на Барри, покрыты краской и воском и в париках у них живут жучки. Гений для меня ассоциировался с грязью. Мы поднимаемся на просторный чердак, где мистер Хейдон занимается своим ремеслом. Окна распахнуты, и перед нами открывается отличный вид на крыши и каминные трубы.
Я оглядываюсь.
Подавляюще огромное полотно занимает одну стену целиком. Вначале, как это бывает и с картинами Джеймса Барри, невозможно понять, что изображено на холсте. Мы стоим слишком близко. Я отступаю насколько возможно дальше к противоположной стене, и моему взгляду предстает благородный лик короля, вершащего суд. За его спиной встают массивные, величественные колонны храма. Обнаженный торс мужчины остается в темноте. Хейдон угадывает мое желание, приносит еще две лампы, устанавливает их по обе стороны от картины. На меня производит большое впечатление композиция и выражение лиц. Он застал их всех в момент принятия решения. Одна женщина протягивает голого ребенка, другая, с поднятыми руками и обнаженной шеей, умоляет палача остановиться. Это суд Соломона.
Я не отрываю взгляда от картины.
Внезапно я вижу ее. Она бежит. Она схватила в охапку двоих детей, темные волосы спрятаны за развевающимся капюшоном накидки, но это ее лицо, ее темные глаза, ямочки на щеках – это лицо гораздо больше напоминает ту, что угадывается в изображении чувственной и неприступной богини, написанной Барри. Или я совсем пропал, и она мне везде мерещится? Нет, я не ошибаюсь. Ее ни с кем не спутаешь. Я стою неподвижно, словно окаменев – в точности как наброски мистера Хейдона, изображающие мраморы лорда Элгина, которые недавно так всех поразили. Этими рисунками увешаны здесь все стены.
Франциско подходит поглядеть на объект моего неотрывного внимания. Мистер Хейдон вмешивается:
– Я долго провозился с этой фигурой. Вам не кажется, что она нарушает равновесие картины?
– Она нарушает мое равновесие, сэр. Видите ли, я пытаюсь разыскать оригинал.
– О господи, – восклицает Франциско, поправляя очки. – Это же Алиса Джонс!
– Миссис Джонс? Вы ищете Алису? Натурщицу Барри? – изумляется Хейдон. Он раздосадован, что мы отвлеклись от величия его картины на сходство портрета с оригиналом. Я слышу раздражение в его голосе.
– Я вижу, вы знаете, кто она.
– Все художники знают миссис Джонс. Она довольно известная натурщица. Живописцы платят немалые деньги за ее услуги.
Я поджимаю губы:
– В самом деле?
– Она оставила карьеру натурщицы ради другого поприща – актрисы. У этой женщины большой талант. Я уверен в ее успехе.
– Я-то думал, она сделала блестящую карьеру судомойки, – хохочет Франциско, весьма позабавленный этой историей. Мистер Хейдон вот-вот оскорбится. Он не потерпит, чтобы над ним потешались. Он отступает от огромного полотна и, слегка покраснев, обращается ко мне напрямую:
– Миссис Джонс всегда проявляла необыкновенную преданность вашему дяде, доктор Барри. Как бы он с ней ни обращался. А говорят, что он проявлял варварскую жестокость. Но она никогда не позволяла сказать о нем дурного слова. Я всегда уважал ее за это.
– Вы не знаете, где ее можно найти?
Я стараюсь не выдать своего нетерпения. Но мои предосторожности напрасны. Мистер Хейдон ничего не замечает. Он весьма усердный торговец. Он старается заинтересовать Франциско благородными зарисовками знаменитых мраморных фигур.
– Миссис Джонс? Она была здесь три дня назад. Ее приняли в гастролирующую труппу в Гринвиче.
Следующие полчаса почти доводят меня до апоплексического удара. Я изнываю от нетерпения. Мы теряем время, рассматривая гениальные безделушки этого тщеславного человека. Но теперь я с куда большим вниманием вглядываюсь в фигуры и лица. И теперь я вижу ее повсюду. Персефона, Гермия, Ева. Вот ее сильные руки, вот ее веселое лицо, а вот и хитрая довольная усмешка – так она усмехается, когда ей удается поставить на своем. Я слышу ее голос, вижу изгиб ее плеча, поворот бедра.
