— Я заговор раздобыла, — успела заговорщицки шепнуть Даше балерина Марсель, пока «сестры» снимали цирковые костюмчики. — Нужно сегодня на Пятницу Параскеву читать… для любови! — «француженка» Марсель говорила с ярко-выраженным волжским акцентом. — Дать тебе?
— Позже перепишу у тебя.
Заглянув в ближайшее зеркало, Даша Чуб тихо вздохнула. Одеваться приходилось до обидного скучно — согласно времени и их официальным доходам. Темные юбки, жакетки, не слишком кокетливые шляпки с невыразительными перышками и непременные перчатки — без перчаток по Прошлому разгуливало лишь простонародье. Даже шлюхи на Думской вышагивали исключительно в перчатках и митенках, не слишком чистых, но непременных. Акнир безукоризненно соблюдала данное правило, почти не снимая черные нитяные перчаточки. Даша же уже успела посеять пар шесть, перчатки раздражали ее примерно так же, как мужчин презервативы, — они мешали ей чувствовать мир.
Хотя реальность, данная ей в ощущениях, не слишком пленяла воображение.
Они переместились в буфет, где Акнир, как обычно, заказала три чашки чая, а Чуб, как обычно, закатила при том «очи горе», не сказав ничего.
— Мамзелечки, родненькие, — подскочил к ним пьяный клоун Клепа, едва они заняли привычную вахту за круглым, покрытым присборенной скатертью столиком напротив входа. — Молю, облагодетельствуйте старика стопулечкой. Одной стопочкой, вам, я знаю, Шуман еще вчера заплатил…
— Зажал. Не дал пока ни копейки. А обещал два рубля за выход. Ну ладно… Бобо, — окликнула Даша бывшего мастера вольтижировки и нынешнего хромого буфетчика-арапа, — выдай ему шкалик и запиши на мой счет.
— Кикишечка, голубчик мой, век не забуду твоей доброты… Бога молить буду, чтобы ты на своем шестке удержалась!
— При чем тут доброта, это единственный способ от тебя отбрыкатся. Сам знаешь, еще раз подойдешь, завтра ничего не получишь, — хихикнула Чуб.
— А вы, родимые, все ждете его? А он все не идет? — клоун поглядел на третью чашку и сочувственно тряхнул напомаженным рыжим коком. — Лишняя чашка постоянно привлекала внимание, но Акнир оставалась неумолима: нельзя есть и пить на Бабы́ и не делиться с душами мертвых. — Придешь к нам завтра на repetition?
— А то!.. — закивала Чуб. — Я уже песню нам подобрала русско-французскую. «Что французик ни взболтнет, выйдет деликатно. Ну, а русский как загнет, берегись, понятно…» — напела она.
— Не вздумай, — жестко прервала Акнир.
— Мне чё, даже порепетировать немного нельзя?!
Даша снова вздохнула всей своей грудью четвертого размера, и вздох был такого же размера — большой и печальный. Отказываться от попоек с офицерами было нетрудно, да и светить цимесом, говоря откровенно, не составляло большого труда. Но конспирация, главнейшим правилом коей было «не звездить!» — запрещавшая выделяться, выбиваться, привлекать к себе внимание — оказалась почти невыносимой. Даже петь Даше приходилось в треть голоса, чтобы никто не обнаружил ее выдающихся, почти шаляпинских данных! Даже шальвары вместо юбок Акнир изобрела для того, чтобы номер пользовался чуть меньшим успехом. В то время как душа Даши рвалась петь в дамском оркестре, учудить новый трюк на шесте, но особенно ей хотелось выступать вместе с клоунами и распевать сатирические куплеты.
Старорежимные цирковые куплеты Чуб разучила еще будучи студенткой музучилища им. Глиэра, и теперь, имея почти готовый номер, рвалась показать его, но…
— Если номер на репетиции выйдет хорошим, ты сразу привлечешь дополнительное внимание, — извинительно объяснила Акнир.
— Охохонюшки… — Чуб испустила вздох в третий раз.
К концу их первой гастрольной недели она только и делала, что вздыхала, а Акнир становилась все более напряженной и нервной. Даша уже не могла понять, желает юная ведьма встречи с отцом и матерью или боится ее, но с каждым пустым днем веда становилась мрачней, настороженней, точно непрестанно ждала неминуемой и неизвестной беды.
— И сколько еще нам быть жертвоносцами? Как мы так лоханулисьс вообще? — приглушила голос Землепотрясная Даша. — Когда мы первый раз пришли сюда к Врубелю, мы попросили Киев: дай день, который нам нужно знать. И в момент вышли и на Врубеля, и на твоих маму с папой. И когда второй раз сюда шли, сказали то же самое… Почему же второй раз не сработало? Почему мы пашем тут на Карабаса, как две Буратины? Можно я себе хоть юбку погламурней пошью, как у Грейс Келли?
— У кого? — Акнир сосредоточенно крошила на блюдечко третьей чашки кусок сахара.
— Келли.
Ведьма кивнула и, быстро наклонившись над чашками, зашептала:
— Великая Пятница, Пяточка-маточка, сама приходи, да гостей приводи, Ирина, Марина, Анна, Иоанна, Катрина, Дана, Милана… — перечень имен женщин из рода Акнир был долгим, и после «Миланы» Даша почти всегда сбивалась, спохватываясь на финальных словах приглашения Бабо́в: —…все приходите и приводите с собой тех, кто не видит свой дом. — К счастью, никто из цирковых не сомневался, что, как положено доброй католичке, mademoiselle Мими просто произносит положенную молитву перед едой.
