Девчата обернулись к ней — дородные, с яркими щеками и губами, с «мантильями» и шалями на озябших плечах — они показались ей тремя Пронями Прокоповнами. И все три Прони уставились на нее недружелюбно — другие женщины были в их понимании либо соперницами, либо разъяренными женами клиентов.
— А гляньте-ка, что у меня есть! — разом развеяла оба подозрения Даша, доставая долгожданное жалование в десять рублей. — Кто мне расскажет о вашей товарке, той, что зарезали в субботу — вот тут, под этим вот фонарем?
— Ирка Косая, — понимающе кивнула одна из Пронь, с красными ртом, приобретшим свой оттенок благодаря послюнявленной красной коробочке от папирос. — Она завсегда тут стояла. Только ее не здеся, а там… — махнула она в сторону улицы-Козинки.
— На Козьеболотной?
— Не, выше… Где Ирининский столб.
— Столб от церкви святой Ирины?.. которую приказали отдать за веру в бордель.
— Правда, что ли? — хриплым голосом спросила вторая «Проня» с дымящейся папироской в зубах. Лиловый синяк на ее скуле был закрашен бардовыми румянами. Бархатка на шее прикрывала синяки от чьих-то грубых пальцев. — А я и не знала. Пойду ей свечку поставлю, пусть попросит за всех за нас…
Даша сморщила нос.
— Чего скосорылилась? — ощерилась хриплая «Проня». — Думаешь, таким как мы, в храм хода нет?
— Да чё ты, дура, несешь? — осадила ее Чуб, и как ни странно, этим окриком сразу показала себя в доску своей. — Я вот чё думаю… ее правда звали Ириной? И умерла она, выходит, у храма Ирины.
— Кто знает, как ее повсамаделешному звали-то, — тихо вздохнула третья «Проня», в зеленом платье с турнюром — на ее громадной «попе», как на клумбе, росли розовые цветы. Впереди было нечто среднее между фартуком и французской занавеской. Она была таким законченным воплощением безвкусицы, которое Землепотрясная Даша считала в своем роде почти совершенством. — Эй, кавалер красивый, — окрикнуло «совершенство» проходящего мимо мужчину в мягкой шляпе. — Не угостите барышню покурить?!.. — Мужчина ускорил шаг.
— Я ща-с твой кавалер. — Даша достала портсигар из кармана, «Проня-3» манерно взяла папироску, прикурила, поглядывая в сторону «народной кареты» — омнибуса. — Эх, прокатиться бы… да дорого, семь копеек, — посетовала она. Похоже, утверждение «я кавалер» думская барышня поняла чересчур уж буквально.
Землепотрясная покосилась на подпрыгивающий на брусчатке забитый людьми омнибус, с несчастными лошадьми. Крещатик 1888 года, словно нарисованный кистью Пимоненко, казался ей невыносимо печальным и провинциальным — лысый, невысокий, в основном трехэтажный. Нечетной стороны улицы, по сути, и не было — большую часть занимал обширный сад профессора Меринга, где позволялось гулять горожанам. В центре новой мостовой выступали высокие железные клети, словно для диких зверей — в них лишь недавно закабалили знаменитый Крещатицкий ручей, встававший при каждом дожде «на дыбы», топивший подвалы, отхватывая себе человеческие жертвы.
В здании Думы открылась первая городская библиотека, фотографический кабинет, магазинчики. Пристроившись у витрины одного из них, Акнир равнодушно рассматривала рекламу с сюжетом, идеально подходящим к дням Дедо́в-да-Бабо́в: изображенная на плакате аляповато-яркими красками девушка стирала в ручье белье, а над ней витал Дух старухи, одаривая прачку суперценным советом:
Рядом красовался еще один рекламный плакат, словно специально для Джека-потрошителя: богобоязненный Авраам возносил над своим сыном Исааком нож, на лезвии которого красовалась надпись: «№ 1. Завьялов. В Вормсе».
Рядом с магазинами визгливо и надрывно играла шарманка, расписанная розами и розовозадыми амурами — шарманщик услужливо предложил Акнир гадание, но та отказалась, видно, «могильного креста» ей хватило сполна.
— А с Иркой Косой еще одна девица была… такая молодая, хорошенькая, с большими глазами. Они в ту ночь рядом стояли, — сказала Даша.
— Дочка Иркина, что ли? — уточнила хриплая Проня.
— Не знаете, где она?
— Так она, как мамку зарезали, к Гавилюкиной в дом побегла, — ответила Проня-1 так быстро, точно пыталась растолкать своих товарок локтями, — она первой дала Даше ответ и считала себя первой претенденткой на «красненькую».
— Гавилюкина — это кто?
— Хозяйка… Девчонка к ней крепостной заделалась, дура. У меня вот хоть паспорт есть, и я вольна во всем, — похвасталась хриплая.
— Грех ее нам судить. Перепужалась сильно девчонка. Говорят, прямо у нее на глазах мамку резали, — снова вздохнула сердобольная «клумба».
