И глядя на их белила, подведенные брови, глаза, яркие губы, Чуб поняла, что ей — принимавшей любые формы и нравы — не нравится здесь больше всего. Все в этом доме было с перебором: чересчур нарумяненные щеки, чересчур резкий запах духов, точно им пытались перебить иной, нехороший, чересчур отдраенный пол, точно с него полночи смывали вчерашнюю кровь и блевоту. Чересчур услужливые искусственные улыбки девиц… Чуб любила игру, но не выносила неискренности.
— Мои дочери — Ангелина, Анфиса, — представила «семейство» «мамаша». — Младшенькая — Лариса. Кузина Вера и наша прекрасная Нина.
Нина, с истасканным, но красивым и смуглым лицом, производила изрядное впечатление своей яркой наружностью, она пришла в неглиже — черных чулочках до колен, оборчатых панталонах, корсете, с шалью на горделивых плечах. Вера — толстая, как борец сумо, дебелая бабища явилась в костюме матроса (вряд ли так одевались дочки порядочной маман, но та явно хотела угодить особым Дашиным вкусам). Лариса — самая юная, — появилась в темном платье гимназистки с зеленым передником. Ангелина и Анфиса — в нарядных, хотя и несколько смятых шелковых платьях с глубокими вырезами и не слишком свежим кружевом вокруг декольте.
Тем не менее, Даше хватило взгляда, чтобы понять — бедной глазастой малышки с Думской площади среди них не было.
— Это все? — сурово спросила Чуб и заметила, как «прекрасная Нина» украдкой натянула панталоны пониже, прикрывая дыру на правом чулке. — А нет помоложе? Люблю когда свежее, — с видом заправского деспота сказала она.
— А нашей Ларочке всего пятнадцать годков, — указала хозяйка на гимназистку в переднике.
— Значит все?
— Все, как есть…
— Тогда всех хочу! — объявила Землепотрясная Даша. — Люблю, когда меня со всех сторон ублажают. Хорошенечко так… И чтоб кто-то мне при этом пятки чесал, — наскоро сочинила она. — Одна девка одну пятку, а другая — другую. Короче, плачу пятьдесят рублей за всех, и еще столько же, чтоб вас, мамаша, тут не было. Вас не хочу, — капризно уточнила она. — И швейцара тоже. Мужчин я вообще терпеть ненавижу. Мне нужна интимная, доверительная атмосфера, иначе не получу наслаждения. Посидите часок на скамейке на улице, семки полузгайте, что ли…
— Сделаем все, как вашей милости благоугодно, почтем за высочайшую честь! — препираться с Дашей «мамаша» не собиралась — быстро выхватила сторублевую «катеньку», поклонилась и вышла из комнаты, предварительно бросив на девушек свирепый взгляд: не балуйте тут!
— Так, девушки, — начала Чуб. — Быстро рассказываете, правда ли два дня назад сюда прибежала дочка зарезанной проститутки? А то ведь у меня и для вас конфетки найдутся… Но только для той, кто расскажет первой, — быстро, как фокусник, она извлекла из кармана еще двадцать пять рублей.
— Ее Еленой звали. И не прибежала она, мать ее продала, — Лара-гимназистка неуверенно протянула руку к купюре.
— Мать? — Даша подняла руку с «конфеткой» повыше. — Родная мать? Да ладно… Она, конечно, проститутка была, но все же не конченая… Или совсем?
— Как прикончили, так и стала конченая, — глупо хихикнула толстая Верка-матросик.
— Да обычная, — со скукой протянула декольтированная Анфиса.
— Как же она дочь продала?
— А чего? Меня тоже батюшка продал, — сказала Верка-матросик, удивляясь ее удивлению. — Обычное дело.
— А меня мать продала, — спокойно сказала смуглая красавица Нина. — Можно закурить папиросочку?
— Можно, бери, — Чуб протянула ей портсигар. — А кем была твоя мать?
— Солдатка… денег не было, а нас — братьев, сестер — десять по лавкам… вот ей и насоветовал кто-то. За меня тогда аж сто рублей дали. Оттого что я на испанскую графиню похожа.
— И врешь ты все… — разозлилась Верка-матросик.
— Вот, сами глядите, — смуглянка протянула Даше лежащий на столе дамский альбомчик, — меня недавно художник один как есть натуральной графиней изобразил. А когда я попала сюда, то совсем невинной была, ничего не знала… мне же тогда всего десять годочков было, — Нина картинно закурила, бравируя своей историей. И ее красный с черными кружевами корсет, и черная восточная шаль с экзотическими алыми птицами на зеленых ветвях смотрелись на «испанской графине» одновременно эффектно и неумолимо трагично.
Молчаливая Ангелина села на диван, забросила ногу на колено, взяла гитару с большим голубым бантом и стала задумчиво перебирать струны.
— Десять? И тебя отдали мужчинам? — выпучила глаза Даша Чуб.
— А кому?.. то есть, — опомнилась она, — дамочек я тоже люблю, особливо, таких красавиц как вы. — «Прекрасная Нина» с искренней любовью посмотрела на красивую купюру в Дашиных руках. Из чего следовало, что минимум одного из мужчин она уважает — здравствующего царя Александра ІІІ.
Чуб вспомнила десятилетнюю девочку, спящую на сундуке, и содрогнулась.
— А твой отец, Вера… он тебя почему? — все это отнюдь не касалось Даши, но так возмущало ее, что она забыла о цели визита.
— Да выпить, наверно, хотел, — лениво выплюнула Вера-матросик. — Обычное дело.
