— Душа моя, любезное мое поросяточко, — послышался тенор справа. — Вся моя внутренность галопирует к вам! Мое сердце стучит от страсти французским аллюром! — подскочивший к клумбообразной Проне-3 кавалер приглашающе согнул руку калачиком. И Чуб оценила гармонию сей городской пасторали. На Пронином кавалере были клетчатые штаны Голохвастова, клетчатый же пиджак в сочетании с узорным жилетом и рябой галстук с громадной булавкой. «Поросяточко» зарделась как влюбленная школьница, поправила клевретку на шее, восторженно шмыгнула носом и упорхнула со своим искусителем.
— Ишь, расшустрилась! Узнает Сенька, с кем она захороводила, сделает ей черный глаз, — со знанием дела пообещала хриплая Проня, глядя им вслед.
— А где дом Гавилюкиной? — Чуб зазывно покрутила купюрой перед оставшейся в ее распоряжении аудиторией.
Хриплая сплюнула и отвернулась, не желая пополнять коллекцию своих синяков.
— Да туточки, рядом, — прокряхтела Проня-1, окончательно утвердив свое первенство, — на Козинке… дом с зеленым крыльцом. Токма он не просто, а тайный. Вроде как она порядочная дама, проживает там с дочками… Легальные они на Ямской.
— На, держи, благо дарю, — сказала Даша и быстро прочитала заклятие, которому ее научила Акнир. — Пусть тебе это и правда пойдет на благо!
— Благодарствуем, красивая барышня, — довольно прочирикала Проня-1.
Небольшой одноэтажный домик с зеленым крылечком и ставенками мало чем отличался от домов добропорядочных обывателей. У входа на лавке сидел дородный мужик с бородой, в картузе, чистой рубахе навыпуск и пиджаке нараспашку — местный швейцар.
— И кем ты им представишься? — спросила Акнир. — Там чужаков не любят.
— Не боись, я мастер художественных глупостей! — сообщила Землепотрясная Даша. — И сегодня я уже была кавалером…
Она подплыла к швейцару, и прежде чем тот успел открыть рот, подмигнула и любовно вложила ему в руку новенький рубль:
— Я к хозяйке по важному делу.
— Ну, а что ж… — довольно прогудел тот, оценивая Дашин бюст. — Отчего ж нет… Проходите.
В сенях витал точно такой же запах кислой капусты, как и в их меблирашках, — учитывая близкое соседство, хозяйка борделя и мещанка Кукушикина вполне могли быть подругами и даже солить капусту по одному рецепту.
На дощатом полу стоял обезглавленный самовар, перед ним — коленопреклоненная служанка в простой рубахе и юбке. Посвечивая босыми грязными пятками, она чистила внутренности самовара с таким почтением, что было ясно — этот медный предмет провозглашен главной ценностью в доме. Рядом на сундуке сидела девочка лет десяти, ее голова в беленьком платочке с узлом под подбородком завалилась набок, глаза были закрыты, а рот приоткрыт — она безмятежно спала.
В гостиной стоял удушливый запах жженых волос, нечистого тела и дешевых духов. Чуб осмотрелась: фикус, мебель из красного плюша, красные обои с букетами роз, лубок с русалками на стене и икона в красном углу — все очень пошло и очень прилично.
— Чего вы желаете? — шагнула к ним дебелая дама — ее плечи и затянутые шелком руки были столь огромны, что при желании она могла бы скрутить разбушевавшихся клиентов без помощи швейцара. Вопрос хозяйки был не слишком любезным, скорее сдержанно-настороженным.
Чуб почесала нос кончиком пальца, чихнула и приняла решение.
— Вы про остров Лесбос слыхали? — с вызовом спросила она.
— А как же, — ответила дама не слишком уверенно.
— Ну, так считайте, что я прибыла к вам оттуда! — объявила Землепотрясная и, не приметив на лице хозяйки признаков завершения мыслительного процесса, резко схватила Акнир за тонкую талию, прижала ее к себе и жарко поцеловала в шею. — Желаю особых увеселений. Женскую, нежную любовь предпочитаю грубой мужской. Затем и пришла. Понятно?
— Вполне, — несколько потеплела хозяйка. — Какую барышню изволите?
— Всех зовите, — с победительным видом Чуб достала из кармана сразу сто рублей — ей порядочно надоело быть «подпольным миллионером Корейко», ограничивать себя во всем, и теперь она воистину насладилась выражением лица хозяйки рублевого борделя. — Кличьте всех барышень. А мы с моей Анютой на них поглядим. Ути, моя душечка-зазнобушка, красотушечка!.. — Чуб слегка наклонила Акнир, точно собиралась продемонстрировать голливудский поцелуй, но вместо этого куражливо сделала своей «зазнобе» козу.
Хозяйка кивнула и удалилась — по дому разнесся ее зычный бас и шаги командора:
— Барышни, в залу… в залу, кому говорят… одеваемся… душимся… шевелитесь, оглобли!
Их оказалось пятеро. Всего минут пятнадцать спустя, выпрямив спины, они сидели в плюшевых креслах — их позы были неестественно неподвижны, а лица так сильно и неумело накрашены, что было невозможно понять, сколько им лет, как невозможно понять, сколько лет куклам с одинаковыми застывшими личиками, пока не заметишь щербины и трещины на их маленьких тельцах.
