Верный себе, Костя не заказывает никаких экскурсий – карты и путеводителя вполне достаточно. На этот раз не берет напрокат машину. В Вечном городе он не будет ездить – только ходить, до изнеможения. На некоторое время он может сказать о себе:
Поселяется Костя недалеко от площади Республики. С утра до поздней ночи он в городе. Приближаясь к тому или иному месту, вздрагивает от предвкушения радости: знакомо по картинам, книгам, фильмам, будь то Капитолий с дворцами-близнецами, развалины Форумов, чьи скелеты каменные рассыпались по отрогам холмов, остатки колоннад храмов и неведомо каким образом сохранившиеся статуи, площадь Навона, днем и ночью облепленный туристами фонтан Треви с несущейся галопом по воде колесницей Нептуна, мраморными фигурами и тритонами (Косте кажется, вот-вот в воде окажутся пышногрудая Анита Экберг и Мастроянни и вновь погрузятся в сочиненную Феллини сладкую жизнь), лестница из травертина, по которой безошибочно определяешь площадь Испании, вилла Боргезе – многокилометровый парк, музей и галерея, наконец, Ватикан, где перехватывает дыхание буквально от всего…
И все-таки самое сильное, мучительно-острое ощущение – не лицезрение дворцов, площадей, капелл, а полуночная прогулка от памятника Виктору-Эммануилу к Колизею. Днем Костя видит развалины Форумов со следами раскопок со смотровой площадки тыльной стороны монумента королю-объединителю. Двумя часами позже бродит возле Колизея и арки Константина, избегая фотографироваться с приставалами-гладиаторами с могучей мускулатурой в виде нательного муляжа. Терпеть не может туристического ширпотреба, такие снимки ему за ненадобностью. Вновь оказавшись возле Виктора-Эммануила в поздний час, обходит монумент сбоку, видит многометровую колонну Траяна и колонны много меньше, обрушенные стены и сохранившиеся арочные проемы базилик и храмов, там-сям разбросанные камни и слегка белеющие в темноте почти на уровне земли и на невысоких постаментах статуи, а вдали подсвеченный Колизей, и в Косте зажигается упрямое желание пройти сквозь историю империи, возвеличенной в Форумах, уподобиться воинам, ремесленникам и просто горожанам, собиравшимся здесь на рыночные торги, послушать ораторов, увидеть религиозные церемонии. Полночь, темень, безлюдье, наверное, небезопасно, черт с ним, рискну, решается Костя и по узкой дорожке идет вперед.
Против ожидания, он не одинок в своей шалой затее. Впереди слышны разговоры, мелькают силуэты, странная молодая пара – она в свадебном платье, с охапкой цветов, он в черном костюме – в сопровождении фотографа снимаются на фоне тысячелетия назад умерших стен, прах империи возле их ног, вспышки озаряют смеющиеся, счастливые лица: в самом деле счастливы или позируют для какого-нибудь журнала? В нишах у стены, граничащей с проезжей частью, спят в обнимку с собаками бездомные; кто-то на корточках, прислонясь к стене, пьет вино из бутылок. Своя особая жизнь протекает здесь, среди порушенной славы великой империи, никому до нее нет дела, никто не вспоминает, что когда-то, немыслимо давно, происходило меж этих в ту пору сияющих храмов, базилик, церквей, арок, скульптур, коринфских колонн…
Он почти нагоняет беседующую пару: атлетически сложенный мужчина держит за плечи невысокую, ладно сбитую женщину, та обнимает его за талию, оба в светлом, контрастирующем на фоне полуночных теней, и, кажется, подшофе, их сносит чуть вправо, в сторону женщины. Третий, несмотря на то что вовсе не холодно, в кожаной куртке, держится чуть спереди и в разговоре не участвует; заложив руки в карманы брюк, он по-утиному переваливается с ноги на ногу, плечи его еще шире, чем у мужчины в светлом, и ростом он, кажется, выше. Костя с изумлением ловит русскую речь, не веря ушам, приближается – нет, точно, говорят по-русски.
Голос мужчины звучит с аффектацией, будто декламирует:
– …Стало быть, есть такой закон, не нами писанный, а с нами рожденный, и закон этот гласит: если жизнь наша в опасности от казней, от насилия, от мечей разбойников или недругов, то всякий способ себя оборонить законен и честен. Когда говорит оружие, законы молчат.
Хочет, чтобы его непременно слышали, притом на непонятном окружению языке, думает Костя и подходит совсем близко. Мужчина оборачивается, останавливается, снимает руку с плеча женщины и продолжает возвышенно и с пафосом, точно с трибуны вещает, но имеет в виду конкретно его, Костю:
– До каких же пор, скажи мне, Катилина, будешь злоупотреблять ты нашим терпением? Сколько может продолжаться эта опасная игра с человеком, потерявшим рассудок? Будет ли когда-нибудь предел разнузданной твоей заносчивости?
Женщина хохочет заливчато, нутряно, смех исторгается из самой ее глуби и очень идет ей; они и впрямь навеселе или хочется развлечься, думает Костя и непроизвольно вступает в диалог:
