– Меня, между прочим, зовут Константин, а не Катилина, хотя тоже вполне латинское имя. Та же арка Константина у Колизея, куда мы, судя по всему, путь держим. Кстати, речь Цицерона несколько иначе звучит: «Доколе же, Катилина, ты будешь испытывать наше терпение?»
– О, вы говорите по-русски?! – пара произносит одновременно, нимало не смутившись. – Надо же, ночью на развалинах встретить земляка! – Это уже женщина, оказавшаяся симпатичной смуглолицей шатенкой восточного типа с чуть заметной распевностью речи, характерной для не родившихся и не живших в детстве в России. Что-то есть семитское, полагает Костя, а вот спутник ее прибалт, вероятно, – такие классические альбиносы с белыми ресницами среди русских редко встречаются. Внешность пары Костя разглядеть успевает при свете фонаря, возле которого останавливаются полуночный оратор и его спутница.
– Дело в переводе, – поясняет альбинос. – Мой вариант более отвечает стилю обращения сенатора.
– Муж мой знает речи Цицерона, Цезаря, Криспа наизусть, – шатенка считает долгом похвалить его и снова хохочет.
– Ну уж и наизусть… – довольный, поправляет ее альбинос. – Учил на юрфаке, тогда, действительно, помнил многое и на латыни, сейчас же обрывки, фразы… «С той поры, как богатство стало вызывать почтение, как спутниками его сделались слава, власть, имущество, с этой самой поры и начала вянуть доблесть, бедность считаться позором и бескорыстие – недоброжелательством. По вине богатства на юность напали роскошь и алчность, а с ними и наглость: хватают, расточают, свое не ставят ни во что, жаждут чужого, стыд и скромность, человеческое и божественное – все им нипочем, их ничто не смутит и не остановит!»
– Браво, у тебя гениальная память! – хлопает в ладоши жена и представляется: – Меня зовут Валерия Ибрагимовна, можно просто Лера.
– А я Генрих, – альбинос крепко пожимает Костину руку. От него попахивает коктейлем каких-то дорогих напитков.
– Странно, ваше лицо мне незнакомо, – Лера уже серьезна, смотрит вприщур, изучающе. – В Москве очень многих знаю. Память на лица у меня – как у Генриха на тексты.
– Я не живу в Москве. Вернее, жил когда-то. Теперь – в Нью-Йорке.
– Все равно земляк, какая разница, – Генрих явно расположен к общению, и потому его вроде бы не волнует, где обретается человек, случайно встреченный на ночной дороге к Колизею.
Лера же, видать, особа въедливая, напротив, хочет разузнать о Косте побольше и в манере, исключительно русским свойственной, выпытывать начинает:
– Давно эмигрировали?
– Лет десять назад.
– Чем в России занимались?
Сценарии писал. Для документального кино и научпопа. В Америке переучился, – предваряя следующий вопрос.
– На кого же, если не секрет?
– По медицинской части.
– Доктор – это замечательно, престижно, да и денег много, – подает реплику Генрих. – Знаете, Костя, анекдот? В две тысячи двадцать четвертом году выбирают в Америке президента. Впервые женщину. Инаугурация, лужайка Белого дома, спичи, все как положено. Один мужик сидит в первых рядах, обращается к соседу, какому-то сенатору, и важно говорит: «Видите даму в красном, которая клятву произносит? Так вот, ее брат – доктор».
– Ну, я не совсем врач, я… как бы его помощник. Хотя это в прошлом, нынче я вольный художник.
– В каком смысле? – Лера вострит уши.
– В прямом. Нигде не служу. Занимаюсь литературой, вернее, пробую заниматься, – вырывается.
– А на что живете? Извините, конечно, за бестактность, неполиткорректность, как у вас говорят. Но мы не в Америке, у нас, у русских, все проще между собой.
– Не скажи, дорогая, наши бизнесмены ни за что не откроются, сколько зарабатывают и на какие средства существуют. На фига им с налоговиками иметь дело и кое с кем еще.
– Видите ли… – Костя тянет с ответом, обдумывая, в какую форму отлить. – Судьбе угодно было, чтобы я не нуждался всю оставшуюся жизнь.
– О… вот как! Приятно познакомиться с «новым американцем», улыбается Лера и смотрит уже другим взглядом, заинтересованно-оценивающим и одновременно сомневающимся: а не врешь ли ты, парень?
Они двигаются в полутьме по узкой дорожке, Генрих и Лера опять в обнимку, на пару шагов впереди, за ними Костя и увалень в кожане, он не представлен Косте, за несколько минут беседы не проронил ни слова, ведет себя безучастно, будто не имеет никакого отношения к этой паре. А меж тем имеет, и самое непосредственное. Непонятный субъект амикошонски берет Костю под руку, урежает шаг, обозначив дистанцию от идущих впереди, и затем бесцеремонно, впрочем, не грубо, обшаривает с ног до головы. Костя и пикнуть не успевает, как субъект, вовсе не увалень, а весьма проворный малый, успокаивает, дыша в ухо:
– Не взыщите, мистер, такая у нас работа.
Что же это за парочка, к которой охранник приставлен? – недоумевает Костя, которого, едва дорога расширяется, Лера приглашает идти посередине, между собой и мужем. «Биг шатс», «новые русские» или как там их… На бандитов не смахивают, Генрих Цицерона шпарит наизусть. Интересное кино…
