Развитие болезни старика-немца в сторону окончательной развязки сильно давило на сознание Дженни, поскольку, несмотря на то что в прошлом они заметно отдалились друг от друга, с той поры они снова сильно сблизились эмоционально. Герхардт начал ясно понимать, что его блудная дочь – сама доброта, во всяком случае по отношению к нему. Она никогда с ним не ссорилась, не говорила ни слова поперек. Она внимательно следила, чтобы он был хорошо одет и накормлен, и приглядывала за ним так же, как за Вестой. Теперь, когда он заболел, она постоянно заглядывала к нему в комнату днем или по вечерам, проверить, «в порядке» ли он, не нужно ли ему чего-нибудь, понравился ли ему завтрак, обед или ужин. Она вступила в своего рода заговор с миссис Фриссел в надежде, что его аппетит удастся возбудить деликатесами, но в известном смысле плохого в этом оказалось не меньше хорошего. Его пищеварение работало не лучшим образом, и он иной раз жалел, что согласился попробовать предложенное. По мере того как он все больше слабел, Дженни стала сидеть с ним рядом и читать вслух, заниматься в его комнате шитьем, посылать к доктору, чтобы справиться, действительно ли то, что доставляет ему беспокойство, настолько плохо, как он сам думает. В конце концов как-то раз, когда она поправляла ему подушку, он взял ее руку и поцеловал. Он испытывал сильную слабость и отчаяние. Она быстро подняла на него изумленный взгляд, у нее перехватило горло. У него на глазах были слезы.
– Ты хорошая девочка, Дженни, – произнес он надтреснутым голосом. – Ты была добра ко мне. Я был груб и несправедлив, но я старик. Ты ведь простишь меня?
– Ах, папа, прошу тебя, не надо, – взмолилась она, обливаясь слезами. – Ты знаешь, что мне не за что тебя прощать. Это я во всем была неправа.
– Нет, нет, – сказал он, и она, рыдая, осела с ним рядом на колени. Он положил ей на голову свою худую желтую ладонь. – Будет, будет, – повторил он надтреснуто. – Я теперь многое понимаю, чего не понимал раньше. С возрастом мы делаемся мудрее.
Спустя какое-то время она вышла из комнаты под предлогом, что ей необходимо умыться, и снова расплакалась. Неужели он наконец ее простил? А она столько ему лгала! Она старалась уделять ему еще больше внимания, но больше было уже некуда. Теперь, сказав ей все это, он казался радостней и спокойней, и они счастливо провели вместе не один час, просто разговаривая. Один раз он сказал ей:
– Знаешь, сейчас я чувствую себя совсем мальчишкой. Если бы тело позволило, я бы отправился сейчас плясать на травке.
Дженни на едином дыхании ласково улыбнулась и всхлипнула.
– К тебе вернутся силы, папа, – сказала она. – Ты поправишься. И тогда мы поедем с тобой кататься. – Она была так рада, что смогла в последние несколько лет обеспечить ему уют.
Одним из значительных обстоятельств этого периода было то, что Лестер с пониманием отнесся к ее чувствам и дочерней верности.
– Ну, как он сегодня? – спрашивал он каждый раз, едва войдя в дом, а перед ужином обязательно заглядывал к старику справиться, как у того дела. – Неплохо выглядит, – заверял он Дженни. – Еще поживет. Волноваться не стоит.
Веста тоже проводила время с дедом, поскольку успела сильно его полюбить. Если это не слишком ему мешало, она брала с собой учебники и вслух повторяла заданное или же, оставив дверь в спальню открытой, играла для него на пианино. Лестер подарил ей красивую музыкальную шкатулку, которую она тоже иногда приносила в комнату, чтобы ему поиграть. Временами он уставал от всех и от всего, кроме Дженни, и хотел, чтобы их оставили вдвоем. В таких случаях она почти неподвижно сидела рядом с ним и шила. Ей было совершенно ясно, что конец уже близок.
Герхардт, в согласии со своей натурой, тщательно рассмотрел все подробности приближающегося конца. Он хотел, чтобы его похоронили на маленьком лютеранском кладбище в нескольких милях отсюда и чтобы церемонию вел любимый священник из его церкви.
– Пусть все будет по-простому, – говорил он. – Мой черный костюм, воскресные ботинки и черный галстук. Больше ничего не нужно. Мне достаточно.
Дженни умоляла его об этом не говорить, но он не слушал. В один из дней в четыре часа ему вдруг стало резко хуже, и в пять он умер. Дженни, понимая, что смерть близка, держала его за руки, следила за дыханием, а он раз или два открыл глаза, чтобы ей улыбнуться.
– Мне не жалко уходить, – произнес Герхардт в последний час. – Все, что мог, я сделал.
– Не надо говорить о смерти, папа, – взмолилась она.
– Уже все, – сказал он. – Ты была ко мне доброй. Ты – достойная женщина.
Больше с его уст не слетело ни слова.
