– С трудом верится, что ты это говоришь, – сказала она, с удивлением глядя на него.
– Хочешь, чтобы я взял свои слова обратно?
– Нет, что ты. Значит, договорились, в апреле. И потом в Японию. Передумать я тебе не дам. Шумихи не будет. Но, боже, что за подвенечный наряд я себе устрою!
Она стала ерошить ему волосы, а он чуть принужденно улыбнулся. В этой гамме счастья не хватало какой-то нотки; наверное, он становится стар.
Дженни тем временем жила собственной жизнью, обустраивая себя в отчетливо другом мире, где ей теперь предстояло обитать. Сначала существование без Лестера казалось ужасным, поскольку, несмотря на собственную индивидуальность, ее образ жизни, мысли и поступки так переплелись с его, что распутать все обратно не представлялось возможным. В мыслях и действиях она постоянно была рядом с ним, словно они никогда и не расставались. Где он сейчас? Что делает? Что говорит? Как выглядит? По утрам, просыпаясь, она чувствовала, что он должен быть рядом. По ночам – что не может лечь одна. Наверняка через какое-то время он к ней придет, и тут же – нет, конечно же, он не вернется. Он уже не придет никогда. Силы небесные, подумать только! Больше никогда. А он так ей нужен.
Кроме этого, время от времени нужно было что-то предпринимать в отношении множества малоприятных мелочей, ведь подобные перемены всегда требуют объяснений. Сложнее всего оказалось все объяснить Весте. Девочка, которая уже подросла достаточно, чтобы видеть и думать самостоятельно, имела собственные мысли и сомнения. Дженни была идеальной матерью – между ними существовала неразрывная привязанность, как между Дженни с ее собственной матерью, – но Веста помнила, как маму обвиняли в том, что, когда она родилась, та не была замужем за ее отцом. Когда о Дженни и Лестере вышла статья в воскресной газете, Веста ее видела – ей показали в школе, – но уже тогда у нее хватило ума ничего об этом не говорить, отчего-то она почувствовала, что Дженни не будет рада. Исчезновение Лестера стало для нее полнейшей неожиданностью, хотя за последние два-три года она поняла, что ее мать очень чувствительна и что разговорами можно неожиданно причинить ей боль. Дженни ничего не говорила, но Веста все читала в ее глазах. Она любила мать, в ней проснулось желание ее защищать, а в свои пятнадцать и шестнадцать лет она была на это вполне способна. Дженни пришлось наконец сказать Весте, что, не покинув ее, Лестер лишился бы состояния, поскольку она не соответствовала его статусу. Он не хотел этого делать, но иначе они были бы сейчас почти бедняками. Веста очень трезво все выслушала и частично догадалась, как все было на самом деле. Ей было очень жалко мать, хотя она не подавала виду и скрывала свои мысли. Поскольку Дженни явно была расстроена, Веста старалась быть храброй и звонко-веселой. Она наотрез отказалась ехать в школу с пансионом, хотя когда-то думала, что это было бы неплохо, и держалась как можно ближе к матери. Она находила интересные книги, чтобы читать вместе с ней, настаивала, что им нужно ходить на театральные постановки, играла для нее на пианино и просила критиковать свои рисунки и поделки. В замечательной школе Сэндвуда она завела нескольких подружек и приводила их к себе по вечерам, чтобы добавить в домашнюю жизнь легкости и веселья. Дженни, которая начинала все больше ценить способности Весты, делалась к ней ближе и ближе. Лестер ушел, но по крайней мере Веста у нее осталась. Наверное, она станет ей поддержкой на закате жизни.
Ей также нужно было понемногу излагать свою историю жителям Сэндвуда. Во многих случаях, если человек готов жить уединенно, о прошлом можно особо не распространяться, но что-то, как правило, должно быть сказано. У людей есть привычка обо всем расспрашивать, даже если это обычный мясник или пекарь. Постепенно приходится объяснять то одно, то другое обстоятельство, и здесь дела обстояли так же. Она не могла сказать, что ее муж умер – вдруг Лестер вернется. Ей пришлось говорить, что она от него ушла, оставляя тем самым впечатление, что если кто-то и позволит ему вернуться, так это она сама. В результате соседи смотрели на нее с интересом и сочувствием. Поступить так оказалось разумней всего. После этого Дженни стала тихо существовать в ожидании развязки собственной жизни, но какой, она не догадывалась.
