Дженни тем временем оставалось лишь предаваться грустным мыслям. Из первоначального сообщения она узнала, что свадьба ожидается в апреле, и с тех пор следила за хроникой в поисках дополнительной информации. Появилась она лишь дней за пять до самого события, в ней было сказано, что церемония состоится в четверг, пятнадцатого апреля, в два часа дня в резиденции будущей невесты. Имена тех, кто был объявлен шафером и подружкой невесты, Дженни слышала от Лестера и видела в газетах. Несмотря на то, что она уже со всем смирилась, Дженни все же безнадежно следила за новостями – как нищий голодный ребенок, заглядывающий в освещенное окно на Рождество.
В день свадьбы она прослеживала в мыслях каждый шаг двоих счастливцев в таких подробностях, словно сама там была и все видела. Перед ее глазами предстали изящная резиденция, экипажи, гости, празднество, веселье, церемониал – все. Она будто бы и сама испытывала все эти впечатления от приватного вагона и радостного путешествия, которое молодожены собирались предпринять. Газеты писали, что свой медовый месяц они проведут в Японии. Свой медовый месяц! Ее Лестер! А миссис Джеральд так привлекательна. Дженни сейчас могла представить ее – новую миссис Кейн, единственную когда-либо существовавшую миссис Кейн – в его объятиях. Когда-то он ее так держал. Он любил ее. Да, любил! При этой мысли у нее в горле образовался жесткий комок. О боже! О боже! Она вздохнула про себя и изо всех сил сцепила руки, но это не помогло. Ей было так же плохо, как и до того.
Когда день окончился, ей действительно стало легче, поскольку ничего изменить уже в любом случае было нельзя. Веста знала, что происходит, но сочувственно молчала. Она тоже видела сообщение в газете. Она сделала вид, что ей весело, и пыталась говорить о чем-то еще, но впустую. Когда прошел день и еще один, мысли Дженни заметно успокоились, поскольку она снова поняла, что стоит перед лицом неизбежности. Но миновала не одна неделя, прежде чем острая боль притупилась до привычной ноющей. До их возвращения оставался не один месяц, хотя это, само собой, было уже неважно. Только Япония казалась такой далекой, а ей отчего-то нравилось думать, что Лестер близко к ней – где-то в Чикаго.
Прошла весна, за ней лето. Осенью Веста снова пошла в школу. Теперь она была старшеклассницей, изучавшей алгебру, французский язык и основы гражданского общества – все эти предметы вызывали любопытство у Дженни, поскольку интересовали Весту. Несколько раз она задумывалась о том, чтобы заняться чем-то помимо работы по дому и заполнить этим свои мысли, потому что, несмотря на всю любовь к природе, чувствовала себя одинокой. Цветы, лужайка и вид на озеро, который был прекрасным, казалось, требовали от нее чего-то помимо любви к ним, чтобы она чувствовала себя счастливой. Дело, конечно, было в Лестере, но Дженни продолжала считать, что надо попытаться быть счастливой и без него. Он никогда к ней не вернется. Вот бы только найти работу. Она, однако, плыла по течению, полагая, что лучше всего быть рядом с Вестой, и тогда, после двух лет безразличия, пришел последний сокрушительный удар – и мир, казалось, рассыпался на куски вокруг нее.
В начале октября – в один из ранних морозных деньков – Веста вернулась домой из школы с жалобой на головную боль. Дженни дала ей горячего молока – любимого лекарства своей матери – и посоветовала приложить к затылку холодное полотенце. Веста ушла в свою спальню и легла. Головная боль, вместо того чтобы пройти, несколько усилилась, а на следующее утро немного поднялась температура. Так продолжалось, пока на четвертый день местный врач, доктор Эмори, не попробовал начать лечение, заподозрив, что температура вызвана брюшным тифом. В городке уже наблюдалось несколько случаев. Доктор сказал Дженни, что телосложение у Весты, вероятно, достаточно сильное, чтобы легко его перенести, но не исключены и более серьезные симптомы. У других его пациентов болезнь протекала тяжело. Не доверяя собственным умениям в столь сложной ситуации, Дженни послала в Чикаго за профессиональной сиделкой, и начался период напряженного ожидания, в котором смешались страх, любовь, надежда и храбрость.
