Никогда еще в жизни, если не считать болезнь Весты у миссис Ольсен, Дженни не оказывалась в подобном положении. Теперь она была одна, зависела лишь от себя, и ей некому было выразить свои чувства, если не считать сиделки, доктора и соседей, которые приходили и предлагали помощь. В прошлые времена у нее были Лестер, Герхардт, мать, Жанетта – люди, которые много времени провели с ней рядом и могли разделить ее эмоции. Сейчас не было никого. Она не могла написать другим родственникам. Насчет того, чтобы связаться с Лестером, она сомневалась. Все равно его, скорее всего, нет в городе. В газетах писали, что они с женой собираются провести осень в Нью-Йорке. Когда после недели наблюдения за больной доктор объявил случай тяжелым, Дженни подумала, что написать все равно нужно, поскольку невозможно предсказать, что произойдет. Лестер так обожал Весту. Он, наверное, захочет об этом узнать.
Отправленное Лестеру письмо его не застало, поскольку к тому времени он уже был на пути в Вест-Индию. Дженни была вынуждена одна наблюдать за ухудшением состояния Весты, поскольку, несмотря на все внимание сочувствующих соседей, осознавших серьезность ситуации, они не могли дать ей душевного утешения, которое исходит лишь от тех, кого мы по-настоящему любим. Был период, когда Веста вроде бы начала выздоравливать, и доктор вместе с сиделкой надеялись на лучшее; потом ей снова стало хуже. Доктор Эмори сказал, что болезнь затронула сердце и почки.
Настал момент, когда потребовалось признать, что смерть неизбежна. Лицо доктора было мрачным, сиделка отказывалась говорить что-то определенное. Дженни все время была рядом, молясь единственной истинной молитвой – идущим от всего сердца страстным желанием, чтобы Веста выздоровела. Дочь за последние несколько лет стала так ей близка. Между ними протянулась прочная нить разумного сопереживания. Веста понимала свою мать. Она также начала ясно понимать, какую жизнь та прожила. Множество раз она с любовью гладила Дженни, обнимала ее шею, целовала, говорила, что та – лучшая мать на свете. Дженни же через нее научилась всеобъемлющему осознанию ответственности. Она знала теперь, что это такое – быть матерью и растить детей. Если бы Лестер не возражал и если бы она на самом деле была замужем, она была бы рада завести еще. Вышло так, что учиться пришлось лишь на примере Весты.
И еще она всегда чувствовала, что многое Весте должна – по крайней мере, обеспечить ей долгую и счастливую жизнь в виде компенсации за позорные обстоятельства рождения и раннего детства. Последние несколько лет Дженни была так счастлива видеть, что Веста становится красивой, грациозной, умной и доброй. Было совершенно ясно, что ей предстоит сделаться исключительной женщиной – а теперь она умирает. Доктор Эмори в конце концов послал в Чикаго за своим приятелем-доктором, который прибыл для консилиума. Тот оказался пожилым человеком – серьезным, сочувствующим, понимающим. Он лишь покачал головой.
– Лечение было правильным, – подтвердил он. – Похоже, ее организм недостаточно силен, чтобы справиться с нагрузкой. Некоторые организмы более чувствительны к данному заболеванию по сравнению с другими.
Доктора пришли к согласию, что если в ближайшие три дня не наметится изменений к лучшему, то конец близок.
Никто не в состоянии представить, какой груз лег на душу Дженни при этой новости, поскольку было решено, что ей лучше все знать. Она бродила вокруг с бледным лицом – переполненная чувствами, но почти без мыслей. Казалось, ее сознание находится в резонансе с меняющимся состоянием Весты. Если той становилось хоть немного лучше, она физически это чувствовала. Если наступало ухудшение, барометр ее души регистрировал этот факт. Наконец три дня миновали, и она поняла, хотя отказывалась в это верить, что близится конец.
В четырех домах от Дженни жила миссис Дэвис, добрая материнская душа лет пятидесяти, крепкая и способная к сочувствию, которая очень хорошо понимала ее переживания. С самого начала она вместе с доктором и сиделкой пыталась поддерживать душевное состояние Дженни как можно ближе к нормальному.
– Идите-ка лучше к себе в комнату и прилягте, миссис Кейн, – говорила она Дженни, застав ее глядящей с самым жалким видом на Весту или расхаживающей туда-сюда, не зная, что делать. – Я обо всем позабочусь. Сделаю ровно то, что вы бы сделали на моем месте. Благослови вас Господь, не думаете же вы, что я не знаю? Я сама семерых родила и трех из них потеряла. Вы же не думаете, будто я не понимаю?
В один из дней Дженни положила голову ей на большое теплое плечо и расплакалась. Миссис Дэвис заплакала вместе с ней.
– Я все понимаю, – сказала она. – Будет, будет, бедная вы моя. Пойдемте-ка со мной. – И она отвела ее в спальню.
