– Не говори так, Лестер, – возразила она. – Все в порядке. Разницы нет никакой. Ты был ко мне очень добр. Я не была бы рада, если бы ты потерял состояние. Это было невозможно. Мне куда лучше оттого, что все случилось как случилось. Мне было нелегко, но, дорогой, временами кому угодно нелегко. – Она остановилась.
– Нет, – сказал он, – это было неправильно. С самого начала все пошло не так, но твоей вины в том нет. Прости меня. Вот что я хотел тебе сказать. Я рад, что у меня есть такая возможность.
– Не говори так, Лестер, прошу тебя, – взмолилась Дженни. – Все в порядке. Тебе незачем просить прощения. И не за что. Ты всегда был ко мне добр. Стоит мне лишь подумать… – Она сжала его ладони. Ей вспомнился дом, который он арендовал для ее семьи в Кливленде, то, как он принял у себя Герхардта, деньги, которыми он ее с тех пор снабжал.
– Что ж, я высказался и теперь чувствую себя лучше. Ты – хорошая женщина и была очень добра, согласившись прийти. Я тебя любил. И люблю сейчас. Хочу, чтобы ты это знала. Может показаться странным, но ты единственная, кого я любил по-настоящему. Нам не следовало расставаться.
У Дженни перехватило дыхание. Эта исповедь была тем самым единственным, чего она ждала все эти годы. Тем самым, что могло все исправить – признание в их духовном, пусть и не в телесном, единстве. Теперь она сможет жить счастливо. И так же умереть.
– Ах, Лестер, – всхлипнула она и сжала его ладонь. Он ответил своим пожатием. Они немного помолчали. Потом он снова заговорил.
– Как твои двое сироток?
– О, с ними все замечательно, – ответила она, пустившись в подробное описание этих двух маленьких личностей. Он спокойно слушал, поскольку звуки ее голоса его утешали. Ее собственная личность была для него источником радости. Когда настало время уходить, ей показалось, будто он хочет, чтобы она осталась рядом.
– Уже уходишь, Дженни? – спросил он.
– Я точно так же могу и остаться, Лестер, – вызвалась она. – Я сниму здесь номер и отправлю записку миссис Свенсон. Все будет в порядке.
– Что ты, не надо, – сказал он, но она могла видеть, что нужна ему, что он не хочет оставаться один.
С этой минуты и до самого часа его смерти она не покидала отеля.
Конец наступил спустя четыре дня, в течение которых Дженни, представившись подругой его жены, ухаживала за Лестером так, как всегда ухаживала за всем тем, что пробуждало в ней любовь, сопереживание или чувство долга. Она постоянно была рядом с его постелью, покидая ее лишь по естественным надобностям. Сиделка поначалу обрадовалась ей как помощнице и собеседнице, но доктор был склонен возражать. Лестер оставался непреклонен.
– Речь о моей смерти, – сказал он Уотсону с ноткой мрачного юмора. – Если уж я умираю, так дайте мне умереть, как я хочу.
Уотсон при виде не оставлявшей его храбрости улыбнулся. Такого он еще никогда не встречал.
Ему посылали открытки с выражением сочувствия, наносили визиты, появились сообщения в газетах. Роберт, прочитав заметку в «Энквайрере», решил приехать в Чикаго. Его посетили Имоджен с мужем, которых на несколько минут допустили к Лестеру в номер, пока Дженни вышла в свой. Лестеру особенно нечего было сказать. Сиделка предупредила их, что ему нельзя говорить слишком много. Когда они ушли, Лестер заметил Дженни:
– Имоджен сильно изменилась. – И больше ничего не добавил.
В день, когда Лестер умер, миссис Кейн была в Атлантике в трех дня пути до Нью-Йорка. Перед этим он размышлял о том, что еще мог бы сделать для Дженни, но ничего не придумал. Оставлять ей богатство смысла не имело. Оно ей было не нужно. Он задался вопросом, где Летти, как скоро сможет приехать, когда его охватил могучий приступ боли. Прежде чем ему успели дать болеутоляющее, он был уже мертв. Впоследствии выяснилось, что убили его не проблемы с кишечником, но разрыв одной из главных артерий мозга. Кровь заполнила ему нос и рот, и когда Дженни, присматривавшая за ним в это время, вернулась с горячим компрессом, за которым бегала, она увидела пятно крови на его верхней губе.
