– Конечно, – сказала Дженни, и ее лицо надо было видеть. Дети находились в школе, пожилая экономка, шведка миссис Свенсон, – на кухне, ей ничего не мешало. Но ей сейчас в подробностях вспомнился сон, виденный несколько дней назад. Во сне казалось, что она находится посреди темного и загадочного водного простора, очутившись там непонятно как и на каком судне, но вокруг была вода – неподвижная, красивая гладь – огромная масса безмолвной воды, над которой висело нечто вроде тумана, хотя он больше напоминал клубы дыма. Она услышала, что вода чуть плеснула, или вздохнула, или шелохнулась, а потом из окружающей мглы появилась лодка. Она была маленькая, без весел или какого-то двигателя, а в лодке были ее мать, Веста и кто-то еще, кого она не могла различить. Лицо матери было бледным и печальным, как это нередко случалось при жизни. Она грустно и жалостливо посмотрела на Дженни, и та вдруг поняла, что третьим в лодке был Лестер. Он мрачно смотрел на нее с выражением, которого она никогда не видела у него на лице, а потом ее мать произнесла: «Что ж, нам пора». Лодка тронулась, ее охватило чувство огромной потери, и она воскликнула: «Мама, не бросай меня!»
Но та лишь взглянула на нее глубокими, печальными, неподвижными глазами, и лодка исчезла.
Дженни вздрогнула и проснулась, едва ли не вообразив, что Лестер с ней рядом. Она протянула руку, чтобы его коснуться, но тут же села в темноте и принялась тереть глаза, поняв, что одна. Ею все еще владело сильное чувство отчаяния. Через какое-то время она снова легла, однако мрачное настроение не ушло. Оно преследовало ее два дня, а теперь, когда ей уже казалось, что ничего не случилось, появился мистер Уотсон со своей зловещей вестью.
Она отправилась одеваться и вскоре вышла снова, с видом столь же обеспокоенным, как и ее мысли. Она все еще очень приятно выглядела – милая добрая женщина, хорошо одетая и с красивой фигурой. Мысленно она так и не отдалилась от Лестера, как и он сам окончательно ее не забыл. В своих мыслях она всегда была рядом с ним, словно в те годы, когда они были вместе. Больше всего она любила вспоминать дни, когда он начал ухаживать за ней в Кливленде – дни, когда он силой захватил ее, словно пещерный человек свою самку. Теперь она мечтала сделать для него все, что только сможет. Ведь этот его зов оказался не только шоком, но и признанием. Он ее любит – он все равно ее любит.
Экипаж быстро пролетел по длинным улицам к дымному центру города. День был серым и пасмурным. Они прибыли в «Аудиториум», и Дженни сопроводили в номер к Лестеру. Уотсон был предупредителен. Он не настаивал на разговоре, предоставив ее собственным мыслям. В огромном отеле после столь долгого периода, когда она почти нигде не бывала, Дженни чувствовала себя не слишком уверенно. Войдя в номер, она взглянула на Лестера своими большими, серыми, жалостливыми глазами. Он лежал, опершись на две подушки, волосы на его большой голове, некогда темно-каштановые, чуть поседели. Он с интересом посмотрел на нее своими мудрыми глазами старика, в которых сиял свет сочувствия и любви, несмотря на утомление. Дженни почувствовала сильнейшее беспокойство. Его бледное лицо, слегка впалое из-за мук, резало ее будто ножом. Она взяла его за руку, лежавшую поверх одеяла, и сжала ее. Потом наклонилась и поцеловала в губы.
– Мне так жаль, Лестер, – прошептала она. – Так жаль. Но ты ведь не слишком болен, правда?
– Нет, все довольно плохо, – ответил он. – У меня насчет этой болезни нехорошее чувство. Никак не получается оправиться. Как твои дела?
– Ах, дорогой, все так же, – отозвалась она. – У меня все в порядке. Но тебе не стоит такое говорить. Ты поправишься, и очень скоро.
– Не думаю, – мрачно улыбнулся он. – Но ты присаживайся. Я хотел с тобой поговорить. Выздоровление меня не волнует. Я просто хочу снова с тобой разговаривать.
Она подвинула стул поближе к кровати, лицом к лицу с ним, и снова взяла его за руку. Казалось таким замечательным, что он решил за ней послать. Во взгляде ее читалась смесь сочувствия, любви и благодарности. Однако в сердце в это время таился страх.
– Не знаю, что может случиться, – продолжал он. – Летти в Европе. Я уже какое-то время хотел с тобой повидаться. Сюда я по делу приехал. Знаешь ведь, мы теперь в Нью-Йорке живем. А ты чуть плотней выглядишь.
– Да, Лестер, я старею, – улыбнулась она.
– О, это совершенно неважно, – ответил он, пристально на нее глядя. – Возраст не считается. Мы все в одной лодке. Важно, как мы чувствуем жизнь.
Он умолк и уставился в потолок. Небольшой укол боли напомнил ему о жестоких приступах, которые пришлось пережить. Много таких пароксизмов, как последний из них, он не перенесет.
– Я всегда хотел тебе сказать, Дженни, – продолжил он, когда боль прошла, – что не был доволен тем, как мы расстались. Судя по всему, мы поступили неправильно. Я не стал счастливей. Прости меня. Хотел бы я теперь, пусть даже ради собственного душевного спокойствия, чтобы я так не делал.
