Когда Дженни вечером вернулась домой, встречи между ними было не избежать. Герхардт заметил, как она подходит к дому, и сделал вид, будто весь поглощен газетой. Миссис Герхардт, которая ранее осмелилась попросить его не игнорировать Дженни, когда та придет, дрожала от страха, как бы он не сказал или не сделал чего-то, способного оскорбить ее чувства.
– Она пришла, – сообщила миссис Герхардт, подойдя к двери гостиной, где сидел муж, но он не поднял головы. – Поговори же с ней, – успела добавить она, прежде чем открылась дверь, однако он не ответил.
Когда Дженни вошла, мать прошептала ей:
– Он в гостиной.
Дженни побледнела, прижала к губам большой палец и застыла на месте, не зная, как ей себя вести.
– Он знает, что ты здесь, – ласково сказала ей миссис Герхардт, изо всех сил пытаясь смягчить, насколько возможно, испытание, через которое предстояло пройти дочери. – Я ему сказала, что ты пришла.
– А он видел?..
Дженни не договорила, прочитав в материнском лице и кивке головы, что Герхардт знает про младенца.
– Ну, мне тогда, наверно, лучше войти, – неуверенно предположила она, но не двинулась с места, не сумев сразу найти для этого смелости.
– Иди, – сказала ей миссис Герхардт, – все в порядке. Он ничего не скажет.
Дженни наконец подошла к двери. Увидев отца, который наморщил лоб, словно серьезно размышлял о чем-то неприятном, она заколебалась, но все же шагнула вперед.
– Папа, – обратилась к нему она, не в силах придумать ничего иного.
Герхардт поднял голову, его серовато-карие глаза задумчиво смотрели из-под густых, песочного цвета ресниц. При виде дочери он сразу же внутренне смягчился, но, скованный собственноручного изготовления броней решимости, не выказал ни малейшей радости. Внутри него общепринятые представления о морали сражались с естественным состраданием и отеческим настроем, но, как это нередко бывает с обычными натурами, условности временно победили.
– Да, – отозвался он.
Дженни хотела подойти к нему и попросить прощения, чтобы потом она смогла обвить руками его шею и поцеловать, как привыкла делать в прошлом после разлуки. Но в его поведении слишком ясно читалось, что подобного не произойдет. Понимая, что никакие слова сейчас не помогут, она шагнула вперед и все же решилась:
– Ты простишь меня, папа?
– Прощаю, – мрачно ответил он.
Поколебавшись мгновение, она шагнула еще ближе, и он прекрасно понял, для чего.
– Обожди, – сказал он и легонько отстранил ее, когда ее губы лишь чуть-чуть коснулись седой щетины у него на щеке.
Встреча оказалась холодной.
Выйдя на кухню после столь нелегкого испытания, Дженни подняла глаза на нетерпеливо ожидающую мать и попыталась сделать вид, что все прошло хорошо, однако болезненные эмоции победили.
«Вы помирились?» – совсем уже было спросила мать, но не успела ничего выговорить, как дочь опустилась на один из стульев рядом с кухонным столом, уронила голову на руки и затряслась в неслышных рыданиях.
– Будет, будет, – стала утешать ее миссис Герхардт. – Будет тебе, не плачь. Что он такого сказал?
Потребовалось какое-то время, чтобы Дженни нашла в себе силы ответить, но матери ситуация показалась не настолько сложной.
– Я бы так не переживала. Он еще остынет. С ним всегда так было.
С возвращением Герхардта вопрос о девочке вышел на передний план. Хотя он был не рад ее присутствию и раздражался от самой мысли, что дитя в доме, Герхардт чувствовал, что лучше помалкивать. Дженни работала. Он же не мог не взглянуть на ситуацию и с точки зрения деда, тем более что ребенок был человеком, обладал душой и должен был быть крещен и принят в лоно церкви. Обдумав все, он усомнился, что ребенка крестили. Потом спросил впрямую.
– Нет, еще нет, – ответила его жена, которая отнюдь не забыла об этой необходимости, но, как и Дженни, сомневалась, что церковь примет малышку. В Коламбусе ситуация складывалась столь плохо, что и здесь они не могли заставить себя участвовать в такого рода публичной жизни, тем более что прошли какие-то несколько месяцев.
– Ну да, само собой, – сказал Герхардт, чье мнение о глубине веры его жены было не слишком высоким. – Что за безалаберность! Что за неверие! Хорошенькое дело.
Он чуть-чуть над этим поразмыслил, но, когда до него дошла вся опасность неверия и связанного с ним вечного проклятия, решил, что этот грех следует немедленно исправить.
– Ребенка нужно крестить, – объявил он. – Отчего же она этим не займется?
Миссис Герхардт напомнила ему, что для этого требуется крестный и что церемонию невозможно провести, не придав огласке тот факт, что законный отец у девочки отсутствует.
