Джин с чердака.Том IV. полностью

Даже узнав, что Том что-то скрывает, Джинни продолжила вести себя как обычно: она всё так же писала письма семье, всё так же шутила с Золотым Трио под мрачные взгляды слизеринца, который буравил её взглядом, сидя за столом Змеи.

Джинни продолжала жить как ни в чём не бывало, но что-то — словно червь-паразит — ползало под кожей; навязчивый шёпот преследовал её во сне и наяву. В зеркале без чар гламура на неё смотрели уставшие глаза, увитые лопнувшими капиллярами, образуя карту кровавых рек, а под ними синели тени, похожие на пальцы мертвеца, сжимающие череп... Результат недосыпа.

Они с Томом на Рождественских каникулах планировали улизнуть из Хогвартса — точнее, планировал Реддл. Но разве могла Джинни отпустить его одного прямо под нос Волан-де-Морта? Хотя по заверениям Реддла (в которые у неё не было причин сомневаться), Тёмный Лорд перебрался к Малфою и теперь терроризировал белобрысое семейство. И где-то в глубине души Джинни испытывала сладкое злорадство: если раньше, на первом курсе, этот павлин и казался ей вполне нормальным парнем, то со временем она поняла. Он полнейшее ч... Полнейшая задница.

Джинни встряхнула головой, словно мокрая собака, отряхивающаяся от воды. Было бы неплохо, если бы она смогла так же стряхнуть и свои идиотские мысли. Запах воска от пылающих свечей примешивался к металлическому привкусу страха на языке. Стены Выручай-комнаты сжимались в такт учащённому дыханию Джинни; сердце билось о рёбра запертой птицей, отдаваясь в голове звонким эхом.

Реддл перед ней сейчас был куда большей проблемой, как и чёртов паук, которого он увеличил для их «урока». Его рука наставляла её на замершее под чарами создание, и Джинни почти физически ощущала страх мерзкого паука. Реддл придвинулся ближе — его пальцы впились в её талию с хищной грацией паука, обвивающего жертву паутиной. Он сжал ладонь чуть сильнее. От пальцев на талии, что сжимались почти причиняя боль, шёл жар даже сквозь жилетку школьной формы, когда холодный безразличный голос выдавливал из себя соблазнительную сладость — словно змей-искуситель, заставляя её, Джинни, сделать шаг. Перешагнуть линию дозволенного. Нарушить и разрушить их, не оставляя камня на камне.

Что-то внутри бунтовало, сопротивлялось и яростно шептало, что это неправильно (почему-то голосом Грейнджер), чтобы она отдернула руку, прокляла Реддла и с гордо поднятой головой вышла из Выручайки. Но... Она всё так же старалась пересилить себя и найти хоть горстку ненависти и желания убить — хоть и отвратительное, мерзкое, но оттого не менее невинное, беззащитное существо.

Джинни закрыла глаза и вторила искушающему голосу змея; губы, словно чужие, складывались в буквы, когда связки горла сокращались, выдавая звуки смерти. Первый слог сорвался шёпотом, обжигая горло кислотой предательства:

— Авада Кедавра.

И вот зелёная вспышка озарила сквозь закрытые веки. Тело паука обмякло с тихим шуршанием, словно мешок с костями. Но настоящий ужас пришёл после — в тишине. Она не хотела открывать глаза, не хотела признавать, что убила. Но голос её персонального змея шептал, убеждая в том, что это правильно, что так нужно: пожиратели смерти Волан-де-Морт не станут её жалеть, а она должна действовать наверняка. И что, как не смерть, может быть большей гарантией её безопасности?

Абсолютная, незыблемая смерть от Авады.

Джинни прерывисто дышала — как тогда, после второго испытания, когда оказалась на суше. Её лицо, до смерти бледное, блестело бисеринками пота на лбу. Том без всякого отвращения целовал её во влажный висок, прижимаясь к мокрым от пота волосам, и что-то шептал — что-то успокаивающее. А Джинни слышала, чувствовала, как что-то ломалось, трескалось и разлеталось на осколки, вонзаясь в кожу изнутри.

Что-то иррациональное творилось в ней. Что-то новое рождалось — тёмное, грязное, совсем не подходящее ей, реддловское. Она встряхнула головой, рассыпаясь в нервном, истеричном смехе — звучавшем как треск разбитого стекла, — пока ей в глотку силой не влили успокоительное.

Флакон с успокоительным обжёг пищевод, но не смог потушить пожар в грудной клетке.

Его губы касались мочки уха, а дыхание — холодное, как подземелья Слизерина, — бежало по шее мурашками. В его голосе пульсировала двойная мелодия: рациональность профессора и шипящая истерия фанатика, которая, словно яд, проникала в её разум, отравляя его идеями.

Её рука с волшебной палочкой дрожала, будто пытаясь вырваться из невидимых пут. «Должно быть, она была умнее своей глупой хозяйки», — мелькнула мысль.