В кинотеатре «Одеон», в зале «К», крутили специальную круглосуточную нон-стоп программу в честь Хэллоуина, но зрители все уходили и уходили с сеанса, ссылаясь на то, что в зале слишком холодно. И жутко. Подд-Мышкинс, главный администратор (и один из заклятых врагов Холодца), который выглядел так, будто в один смокинг втиснулись сразу двое, сказал: жутковато? Так и было задумано! Да, но не до такой же степени, возражали ему. Какие-то голоса, которые сразу и слышны и не слышны и которые… и такое чувство, будто кто-то сидит прямо у тебя за… Ладно, пошли, перехватим по сэндвичу. Где-нибудь, где посветлее.
Очень скоро в зале не осталось практически никого, кроме миссис Тахион, которая купила билет, поскольку в кино тепло, и большую часть времени проспала.
– Не думаю, что это та самая. Ничего подобного я там не припоминаю.
Миссис Тахион голоса совсем не мешали.
Они отчасти скрашивали одиночество.
Многие зрители, торопясь уйти, забыли в зале воздушную кукурузу.
После «Кошмара на улице Вязов» пустили «Охотников за привидениями», а потом – «Ночь живых мертвецов».
Миссис Тахион показалось, будто несуществующие голоса смолкли.
Все смотрели на Джонни.
– И… и… – сказал Джонни, – если мы забудем их, тогда мы просто… просто квартиранты. Нужно, чтобы они объяснили нам, кто мы. Они построили этот город. Они сделали так, что застройка превратилась в родной дом. Нельзя притворяться, будто ничего такого не было. Это… некрасиво.
Председательница зашуршала неведомыми бумагами.
– И тем не менее
– Неправда. Они здесь, и у них есть право голоса, – сказал Джонни. – Я все обдумал. Это называется «преемственность поколений». На каждый наш голос приходится двадцать их голосов.
В зале стало тихо. Почти так же тихо, как в кинозале «К».
Потом мистер Аттербери зааплодировал. Кто-то поддержал его – Джонни увидел, что это медсестра из «Солнечного уголка», – и очень скоро хлопал весь зал, вежливо, но решительно.
Мистер Аттербери вновь поднялся с места.
– Мистер Аттербери, сядьте, – велела председательница. – Собрание веду я.
– Боюсь, это не так, – ответил мистер Аттербери. – Я не сяду. Я хочу сказать. Мальчик прав. Слишком многое утеряно уже безвозвратно, можете мне поверить. Вы перекопали Хай-стрит – а сколько там было маленьких лавчонок! На этой улице жили люди! Теперь там сплошь тротуары и пластиковые щиты, и люди боятся ходить той дорогой по вечерам. Боятся – в родном-то городе! На вашем месте я бы сгорел со стыда. Раньше на нашей ратуше был герб, а теперь какая-то пластиковая загогулина. Вы скупили участки и построили Пассаж Нила Армстронга – и все мелкие магазинчики обанкротились. А какие там были красивые участки!
– Это был какой-то винегрет!
– Да – но
– Тогда меня еще на свете не было, – фыркнула председательница. – Кроме того, мысль построить «Джошуа Н’Клемент» уже давно признана
– Вернее, дурацкой.
– Да, если вам непременно угодно прибегать к таким выражениям.
– Выходит, ошибки все-таки возможны?
– Тем не менее все очень просто: мы строим во имя будущего…
– Очень рад это слышать, госпожа председательница, поскольку вы, несомненно, согласны с тем, что чем глубже заложен фундамент, тем надежнее постройка.
Зал опять взорвался аплодисментами. В президиуме начали переглядываться.
– Я вижу, выход один: закрыть собрание, – деревянным голосом проговорила председательница. – Предполагалось, что оно будет носить оповестительный характер.
– Мне кажется, эта цель достигнута, – улыбнулся мистер Аттербери.
– Вы не можете закрыть собрание, – сказал Джонни.
– Еще как могу!
– Нет, не можете, – не уступал Джонни. – Это общественное здание, а мы все – общественность, и никто ничего противозаконного не сделал.
– Тогда мы уйдем, и собрание утратит смысл! – объявила председательница.
Она подхватила бумаги и величественно прошествовала по сцене, вниз по ступенькам и через зал. Президиум, бросив несколько робких взглядов на собрание, последовал за ней.
Председательница возглавляла исход.
Джонни неслышно взмолился.
Кто-то где-то услышал его молитву.
