С холмов потянуло ветром, и отовсюду вокруг послышался чудесный шелестяще-льющийся звук. Ощущение было такое, что травы — это море, которое несет ее по волнам, а может, это она вместе с травами плывет над пульсирующей землей. Она спустилась на дно маленькой долины, а при подъеме по другому склону почувствовала знакомую боль в спине от веса ребенка и была этому рада. Ей вспомнилось, как еще недавно она днями напролет ходила пешком — до изнеможения, до боли; это была подготовка. Те дни вытащили ее из тюрьмы. Те дни сделали из нее то, к чему она стремилась.
Сквозь этот восторг она каким-то чудом услышала новый шум. Пока он нарастал, его можно было принять за предвестие ливня или же за гром, слишком отдаленный, чтобы придавать ему значение. Но сейчас ей было важнее преодолеть подъем и увидеть, что откроется на другой стороне. Там открылись огни — но испуга не вызвали. Ей казалось, что она пока невидима. Никогда прежде Джулия не ощущала такого надежного спокойствия.
Все приобрело четкие очертания в миг, когда ее окликнул мужской голос. Огни были фарами, а шум — рокотом автомобильного двигателя. Выше на холме остановился джип. Ветер опять утих, и она услышала, как открываются дверцы. Из автомобиля выскочили двое: мужчины в тех самых серых рубашках и темных брюках, заправленных в высокие черные сапоги. У каждого в руках была винтовка; когда они приблизились, один вскинул свою к плечу, целясь в Джулию. Но не выстрелил. Он окликнул ее повторно, и, когда она заслышала этот интеллигентный говор, у нее екнуло сердце. На ум пришли и Братья, и летчики. Она подняла руки, показывая, что безоружна. Через минуту мужчины увидят шрамы у нее на ладонях. Они признают в ней свою.
Только теперь на некотором расстоянии в долине она заметила ряд аккуратно подстриженных черных деревьев. За ними возвышались сверкающие купола и серебряное кружево Хрустального дворца.
Они посадили ее к себе в джип. Эта поездка — с горки на горку, бешеный ветер в волосах — была не менее захватывающей, чем катания с летчиками в ее детстве. Но теперь она отказалась подчиняться Океании, избежала пыток и смерти — и вот мчится со «Свободными людьми» в Хрустальный дворец. Время от времени ей передавали бутылку — нет, не джина, а персонального вина Старшего Брата, которое добыли при разграблении его погребов. Оно отличалось насыщенным вкусом и ударяло в голову — таких качеств не было и в помине у вина, которое она пила с Гербером или у О’Брайена. При ней находились два молодых человека, которые застенчиво ей подмигивали, сыпали галантными фразами, а увидев, как она дрожит, настояли на том, чтобы принести из багажника одеяло и как следует ее укутать; которые так расчувствовались при виде ее рук, что это потянуло бы на сцену из «Фронтовой санитарки».
У Рейнольдса, взъерошенного блондина, был такой вид, будто он ночевал на улице, выполняя развеселое, по его мнению, задание. Он постоянно болтал, перекрывая шум джипа и вертясь на переднем сиденье, и широко улыбался Джулии. Каждый раз, когда она смеялась его шуткам, он изображал изумление и тоже разражался счастливым смехом, поглядывая на своего товарища, чтобы проверить, не укрылся ли от того такой успех.
Управлял автомобилем Бутчер; под этим предлогом он больше помалкивал и почти не участвовал в разговорах. Был он темноволос, мрачноват и вроде бы шефствовал над Рейнольдсом. Голос подавал главным образом для того, чтобы приструнить напарника, и, похоже, чувствовал себя не в своей тарелке, обращаясь непосредственно к Джулии, хотя именно он подумал об одеяле.
Они выезжали на проверку караулов и заверили Джулию, что кое-кому теперь достанется по первое число, раз дозорные ее проворонили. Однако переживать не стоит. Такая, как она, заблудившаяся одиночка еще может проскользнуть, но основное наступление происходит за несколько миль, а на территории Хрустального дворца полно солдат Братства. Война, можно считать, уже выиграна. Рейнольдс взволнованно распространялся на эту тему: Лондон, дескать, окружен, а решающий штурм ожидается через пару недель и результат его не вызывает никаких сомнений. Ну еще бы: Хрустальный дворец был взят без единого выстрела!
— Эти партийцы сдаются толпами. Буквально толпами. Невтерпеж им! Нет, в Лондоне, надо думать, остались еще лояльные войска, — проговорил он с гримасой шутливой свирепости, подразумевая, что очень огорчится, если таковых не окажется. — Но уже много дней мы только и видим что деревенский сброд и колченогих пролов. Причем некоторые в таком состоянии! При виде нас все бросают свои винтовки.
— Некоторые не бросили, — заметил Бутчер.
