— У меня начались месячные, и кровь просочилась сквозь юбку. Ледышка Винтерс это заметила и отдала мне свой кардиган, чтобы я обмотала его вокруг талии. Может, это мелочь, но далеко не каждая так бы поступила. Неловко все-таки. А Винтерс сказала попросту: «Ой, да ты своей кровью замаралась. Вот, держи».
Джулия попыталась вообразить ту сцену: какой это был кардиган, что представлял собой Оксфорд. Старший Брат тогда еще запросто ходил по улицам. Он увидел Клару. Взял у нее из рук бутылочку грушевого сока, а может, сказал: «Нет, спасибо». Клара не распознала его величия. Смехотворно, что люди не замечают очевидного.
Клара продолжила совсем другим тоном:
— А этот Гербер… Послушай меня: держись от него подальше. Ничего тебе там не обломится.
Джулия напряглась и отвернулась, будто от надругательства. Мать не имела права совать свой нос в ее дела. Это же гнусно. Исподтишка подглядывать за другими — вот вам поколение, выросшее при капитализме.
Она язвительно бросила:
— Ты ненавидишь его за то, что он член партии.
Клара фыркнула:
— Да нет, мне он даже нравится, и побольше, чем тебе. Но я его понимаю, а ты — нет.
— Ты его совсем не знаешь. По-твоему, раз он не учился в Оксфорде, так у него и мозгов нет.
— Зато я знаю, что некоторых девчонок тянет на таких вот стариков. Но если они на вас не женятся, вы становитесь посмешищем.
— Я догадываюсь, что он на мне не женится. У меня голова на месте.
— Тогда в чем дело?
— Ни в чем. Ты просто лопаешься от старомыслия и антипартийных настроений. Что за бред: женитьба, Оксфорд… Слышали бы тебя люди. Да если я им расскажу, какая… — Джулия приросла к месту; ее трясло.
Клара погладила ее по голове — это даже нельзя было назвать лаской — и повернула к дому. В последнее время каждый шаг давался ей с трудом: отечные, покрытые язвами ступни не влезали в туфли. Она обматывала их портянками, а сверху — полиэтиленом. В грязи оставались нелепые, непомерно большие следы. Джулия их видела — и не видела; ей хотелось окликнуть мать. Подумаешь, наговорила лишнего — пусть не берет в голову. Да хоть бы и нагрубила — Клара сама виновата. Джулия ее так и не окликнула. Стояла в темноте, пока не кончилось терпение. А потом тоже поплелась к дому, машинально ступая за матерью след в след, чтобы стереть эти свежие отпечатки своими сапожками.
Голодная зима миновала. Пришло время посевной, но семенного зерна не осталось, а обещанные партией поставки сорвались. Раскисшие от слякоти поля заросли сорняками. В лесах объявились пришлые бандиты; поползли слухи, что эти убивают людей на мясо. Комиссариат официально закрылся, двери укрепили тяжелыми цепями. Жители размалевали филенки надписями: «Мы умираем» и «Вам не стыдно?». В хозяйствах стал исчезать скот; если, проснувшись, ты чуял, что в воздухе тянет жареным мясом, то поспешно совал ноги в сапоги и бежал на запах в надежде разжиться хотя бы костями. Соответственно, участились аресты; Хешем и близлежащие поселки были объявлены криминогенным районом. Все дороги, ведущие за пределы ПАЗ, перекрыли, из подручных материалов соорудили контрольно-пропускные пункты, по обочинам расставили грузовики с солдатами. В поселок принялись наезжать джипы с партийными активистами и нарядами полиции. Проверяющие ходили по домам и на глазах у соседей выволакивали хозяев на улицу. Арестовывали даже изоспецов: среди них, по слухам, затесались буржуазно-капиталистические диверсанты. Если бы не происки врагов, социалистическое хозяйство удвоило бы свои показатели.
Среди серых, отощавших сельчан полицейские и активисты выглядели сверхъестественно крепкими, здоровыми и осанистыми — как боги. Ими невозможно было не восхищаться. Порой люди, которых они пришли арестовывать, встречали их с распростертыми объятиями. Другие сельчане осыпали арестованных оскорблениями, клеймили мародерами и паразитами, угодливо хихикали, когда тех избивали. Убеждения были тут ни при чем. Просто тем, кто выказывал должный энтузиазм, партийные активисты выдавали хлеб.
В ту ночь, когда все закончилось, Джулия играла в спектакле Молодежного союза. Обычно такой спектакль причисляли к важнейшим событиям весеннего сезона. Авиаторам давали увольнительные, в зрительный зал стекалась масса воликов, для которых спектакль знаменовал первую рабочую неделю. В клубе Молодежного союза имелась сцена, и, собрав стулья по всему поселку, можно было рассадить восемьдесят человек. Для местного юношества достижение актерского возраста считалось переходом на новую жизненную ступень. Джулия выступала на сцене впервые.
