Джулия шагнула по траве в промозглый ночной мрак. От непривычно сытного ужина у нее крутило живот. Лишь у крыльца она заметила тропинку, по которой следовало идти. Джулия обернулась посмотреть, не помяла ли она газон своими сапогами, и увидела, что мать дрожит в ознобе и еле держится на ногах. Зябко обхватив себя за плечи, Клара устремила взгляд в небо, где сквозь тучи проглядывало несколько звезд. У нее за спиной, едва различимые в тумане, маячили невысокие домики поселкового центра. Заметив, что дочь смотрит в ее сторону, она нетерпеливо махнула рукой:
Душным июльским днем Джулия стояла у окна комнатушки над лавкой Уикса. За спиной у нее была огромная кровать c потрепанными шерстяными одеялами и голым диванным валиком в пятнах. Джулия просила принести постельное белье, но Уикс ответил, что белье испортит всю картину. В камине с заложенным кирпичами дымоходом хранились небольшая керосинка, кастрюля и две покореженные оловянные кружки. На каминной полке стояли старинные часы — в деревянном корпусе, со стрелками и с двенадцатичасовым циферблатом. Придвинутое к окну кресло хромало на одну ножку: оно кренилось набок и, судя по его неописуемо мерзостному виду, кишело клопами. Кровать, занавески и стыки книжной полки тоже были заражены паразитами. Джулия пробовала рассыпать там перец, но эффект, к сожалению, оказался непродолжительным. На журнальном столике лежало любимое пресс-папье Уинстона — стеклянный шар с кораллом внутри. Этот коралл был единственным по-настоящему чистым предметом в комнате.
Напротив кровати висела гравюра в деревянной раме, изображающая какую-то церковь времен капитализма. Из-за пятен и желтизны эта вещь смахивала на образчик хлама эпохи старомыслия. Однако в действительности она представляла собой хитроумное устройство слежения с микрокамерами, микрофонами, датчиками — просто мечта соглядатая. Без сомнения, при необходимости оно могло также служить для измерения веса и температуры. Когда Джулия пришла сюда впервые, Уикс, повернувшись к этому произведению искусства, произнес несколько фраз — хотел убедиться, что устройство в рабочем состоянии. Картина ответила голосом О’Брайена: «Видим и слышим вас отлично, товарищи». И с тех пор молчала. Джулию предупреждали, чтобы она не смотрела на это устройство, не разговаривала с ним и вообще не обращала на него особого внимания, даже в отсутствие посторонних. «Хорошие привычки, — говаривал Уикс. — Вся наша работа базируется на хороших привычках».
В одиночестве Джулия проводила здесь совсем немного времени, но и эти часы тянулись для нее нескончаемо. В полном одиночестве, гнетущем, как зубная боль, она сражалась с клопами и шлифовала ногти, ощущая отсутствие товарищеского голоса телекрана. Как-то раз от безделья у нее возник шальной вопрос: а влезет ли в рот пресс-папье? Эксперимент удался, но потом ее терзала запоздалая мысль, что соглядатаи наверняка следили за ней в полном недоумении.
Единственное окно каморки выходило на мощеный дворик, за которым виднелось множество ветхих крыш. Какая-то плотная, краснолицая женщина, с виду — прола, часто развешивала там стираные пеленки: так часто, что ее можно было принять за прачку. При этом она пела всегда одну и ту же песню — прилипчивую балладу, которую повсюду передавали тем летом по радио. Песенка была такой:
Мотив, неотвязно простой, будил глубокую печаль, хотя эту песню, как и все новые композиции, сочинила машина. Устройство-калейдоскоп для создания песен, именуемое версификатором, составляло гордость и радость музо — отдела, подчиненного миниправу; только дай им повод — и служащие музо непременно хвалились, что в деле сочинительства их машины заткнут за пояс любого композитора. В самом деле, нехитрый мотив песенки оказывал на слушателя до жути мощный эффект. Так и казалось, что версификатор обладает страстной, мятущейся душой.
