К тому июльскому дню Уинстон Смит успел посетить Джулию в этой комнатушке не менее десятка раз. Она первая предложила ему встречаться здесь, когда они, как повелось, гуляли по улице в проловском квартале. У них в планах была вторая вылазка в лес — в Золотую страну, как выражался Смит. Когда Джулия отменила поездку из-за месячных, он не просто обиделся, а пришел в бешенство. Его лишили удовольствия, и Джулия превратилась для него в заклятого врага. По этой причине она не испытывала ни малейших угрызений совести, когда намекнула, что положение в корне изменится, если у них будет постоянное место для встреч — любая каморка с кроватью и раковиной. Не упоминал ли он сам такое место? Некая лавка в проловском районе… как же она называется? Но тут в небе появился микрокоптер, и им пришлось разойтись в разные стороны. Однако уже на следующий день Смит сказал ей, что собирается поговорить с Уиксом… или Чаррингтоном, как он его именовал.
К тому времени Уинстон, естественно, убедил себя в том, что это его идея. Джулия всегда удивлялась стойкости супружеских пар, которые ложатся в постель под недреманным оком телекранов и с мрачным видом совокупляются в мертвой тишине, чтобы только соглядатаи не усмотрели здесь злосекса. Но Джулия, конечно, не была создана для такой роли. Она могла стонать, и раздвигать ноги перед камерой, и ласкать себя пальцем. Она могла опускаться на четвереньки, чтобы Уинстон брал ее сзади, по-собачьи, и шлепал по ягодицам. Более того, поначалу присутствие камеры ее возбуждало. Ее воображение рисовало очередь к экрану, состоящую из ищеек — мужчин разного возраста и комплекции, загипнотизированных похотью и готовых терпеть боль неудовлетворенного возбуждения: сцена прямиком со страниц романа «Внутрипартийные грешники: „У меня отказал телекран, товарищ!“».
Впрочем, по истечении некоторого времени она перестала сознавать, что за ней наблюдают. То же самое происходило с ней после переезда в Лондон, когда она только училась жить под неусыпным взором телекранов. Сперва Джулию переполняло чувство ответственности и собственной значимости, она паниковала из-за каждого неосторожного слова и гордилась любой своей фразой, наполненной партсмыслом. Ночью, прокручивая в памяти истекший день, она воображала, как реагируют соглядатаи на тот или иной ее поступок. Но за несколько недель прошло и это. Осталась лишь коллекция привычек — подборка разных стилей поведения, угодных наблюдателям.
По всему, в этой комнатушке Джулия проявляла неуемную жажду преступных деяний; здесь она распаляла мужчин до такой степени, чтобы подтолкнуть их к любой непристойности, и считала справедливыми любые злоречи в адрес партии. А вдобавок она была просто влюбленной девушкой, что среди прочего от нее и требовалось. Джулия понимала это чутьем той, которая всю жизнь прятала свои чувства.
Романтическая сторона оказалась достаточно реальной, по крайней мере с Уинстоном Смитом. Уикс предоставил им масляные лампы: в их тусклом свете Уинстон выглядел лихачом, пиратом и террористом ее мечты. Для него она красилась и душилась, надевала тонкое платье пролы, подаренное ей Уиксом: расклешенная юбка открывала доступ к ее паху, что пьянило как саму Джулию, так и Смита. Когда Уинстон только отворял дверь, она, задыхаясь, спешила прижаться к нему. Зачастую они около часа проводили в постели, прежде чем подумать о чем-либо еще. Затем сплетали фантазии о том, как в свой срок поженятся, растворятся среди пролов, пойдут работать на завод и станут жить в нищете, упиваясь супружеским счастьем. Ей случалось прильнуть к нему с естественной, отчаянной страстью, забыв, кто она такая и как их сюда занесло.
Потом, отдыхая при свете ламп, она просила Уинстона, чтобы тот поделился с ней своими криминальными идеями и поразмыслил вслух… Этим он увлекался более всего; примечательно, что его интересы так тесно смыкались с интересами минилюба. Довольный, он распространялся о своей убийственной ненависти к партии в целом и к каждому отдельно взятому партийцу. Поощряемый Джулией, он говорил о вступлении в Братство, излагая планы поджогов, подрывов и убийств. Как это ни смешно, он уверовал, что уже знает одного голдстейниста — товарища О’Брайена. Уинстон строил свои домыслы на основе того взгляда, которым обменялся с О’Брайеном, и того взаимопонимания, которое якобы установилось между ними.
— Иногда, — говаривал он, — мне хочется просто подойти к О’Брайену, открыть ему, что я враг партии, и потребовать помощи.
