Пьеса называлась «Грех Старшего Брата»: в ней рассказывалось, как еще подростком Старший Брат усвоил, что жалость — это на самом деле величайшая жестокость. Джулия играла Разносчицу Опасной Болезни; ее роль содержала тридцать реплик, что почиталось огромным везеньем для дочери «башмаков». Перед выходом на подмостки девушкам разрешалось гримироваться, а костюмом Джулии служила ситцевая ночная сорочка, ничуть не более откровенная, чем ее повседневные платья, но зато белая, да еще с кружевной отделкой по горловине. В таком наряде Джулия виделась себе красавицей.
Первым разочарованием вечера стало полное отсутствие авиаторов в зрительном зале. Но что добило ее окончательно: первые строчки заглушил рев взлетающих самолетов, и часть публики бросилась на улицу, чтобы не пропустить такое зрелище. Чуть позже послышался мерный винтовочный треск в характерном темпе, безошибочно узнаваемый как расстрел. На сей раз из зала никто не вышел, но все отвлеклись и стали обсуждать, где именно расстреливают: на аэродроме или же прямо в Хешеме. Каждый порыв ветра, откуда бы ни дул, приносил с собой жуткие запахи. Даже в спокойные годы бороться с такой напастью было невозможно: коронная реплика, случалось, тонула в тяжелом навозном духе. На этот раз в зале повеяло неглубокой могилой. Джулии приходилось дышать ртом, но вонь была так сильна, что оседала на языке. Стойкость проявила лишь горстка родителей: они страдальчески кашляли, от них пахло тяжким недугом. Гербера среди публики не было. Не было и Клары.
— Но я слаба и мучаюсь болью, — говорила Джулия двенадцатилетнему исполнителю роли Старшего Брата. — Неужели ты не выделишь мне койку? О, сжалься, умоляю!
А тот отвечал:
— Не имею права: от тебя заразятся рабочие. Ты сеешь смерть и нищету. Ты заслуживаешь ненависти. Она и есть любовь.
После спектакля Джулия брела домой одна, в своей нелепой ночной сорочке. Моросил дождь, и она подставляла лицо мелким каплям, надеясь, что от потеков грима у нее будет заплаканное лицо. В голову лезла только еда. Это состояние теперь преследовало ее безжалостно и неотступно, оно даже не могло считаться мыслительным процессом; если это и был процесс, то сродни непрекращающейся мороси. Гербер не пришел на спектакль. Это могло означать, что угощения она не получит. В последнее время он был с нею резок, а один раз даже захлопнул дверь у нее перед носом.
За порогом ее встретила тишина. Клара сидела на кухне. Это само по себе было неестественно: дома она никогда не присаживалась отдохнуть. Перед ней стояла кондитерская жестянка от Герберова кекса, а на ней покоилась костлявая материнская рука. В печи горел огонь: такая привилегия полагалась только Герберу, да и тот нипочем не стал бы разжигать печь в апреле. На кухне стояла удушливая жара. По дому плыл какой-то незнакомый запах.
Клара велела дочери сесть рядом и сообщила, что Гербер мертв.
— Он знал, что за ним придут, а потому предпочел застрелиться. Сейчас лежит на чердаке. Не ходи туда.
Полицейские как пришли, так и ушли, сказала Клара и с презрительной ухмылкой добавила, что они даже не предложили вывезти тело.
— Ты считала меня ханжой, потому что я не одобряла твоего увлечения, но, возьми они его живым, он бы через двадцать секунд выдал им твое имя. Не моргнув глазом отправил бы тебя на виселицу. Ну, хоть что-то этот человек сделал правильно.
Затем она поведала, отчетливо и бесстрастно, что все здесь умрут. Поселок превратился в лагерь, если не хуже того. Живых здесь уже не осталось. Вокруг одни трупы, даром что ходячие. Тут она взяла Джулию за руки и объяснила, как ей быть дальше. Старые связи Клары делают ее ценной монетой, которую Джулии теперь предстоит разменять. Мать напомнила Джулии свою девичью фамилию, которую носил также некий полковник, в годы революции сражавшийся не на той стороне. Теперь она впервые призналась, что полковник этот приходился ей родным братом. Перечислила те преступления, которые могут ему инкриминировать, а из нее, из Клары, сделают соучастницу. Поименно назвала своих знакомых — старых революционеров, которые были расстреляны как предатели.
— От них мне поступали приказы. Именно они спланировали нынешний голод, а я его устроила. Смотри ничего не перепутай.
Она наставляла Джулию, как ей держаться, какие разыгрывать эмоции, а Джулия от потрясения даже не могла возразить. Если бы не это потрясение, она бы, конечно, возражала. Но Клара не оставила ей времени. Стоило Джулии раскрыть рот, как мать замотала головой и открыла жестяную кондитерскую коробку. Там лежал один толстенный ломоть кекса с цукатами. Клара заставила Джулию его доесть и собрать пальцем все крошки со дна жестянки. А потом со смехом изрекла:
— Покойникам съестное без надобности.
Набросив на плечи Джулии толстую шерстяную куртку Гербера — покойникам теплые вещи без надобности, — она повела дочь к полицейскому участку. На газоне перед входом Клара остановилась и кивком велела дочери идти дальше в одиночку.
