Как я поступлю, если уличу в преступлении брата, друзей, Эрика? Немедленно арестую? Или сначала пригрожу разоблачением, настаивая на том, чтобы он — или она, это ведь могла бы быть и Рут — остановился, иначе я сообщу в надлежащую инстанцию? Или промолчу, безмолвно позволю преступлению совершаться, ничем не выдавая своей осведомленности, превращаясь тем самым в невольного соучастника?
Сколько непростых вопросов, сколько острых подводных камней в быстром бурлящем потоке разведки. Готова ли я к этому?
— Мне снились родители, — сказала я, намереваясь отвлечься от тяжелых мыслей, хотя воспоминание о сне было тоже весьма неприятным.
Кинан не отрывался от разглядывания города под нами.
— Нужно их навестить, — ответил брат. В лучах осеннего закатного солнца его лицо освещалось теплой желтой краской, а волосы, казалось, были ярким пламенем. — Ты уже очень давно тут, а домой еще не возвращалась.
— Мой дом теперь тут, — возразила я, поспешно отворачиваясь от брата, чтобы не встретиться с его упрекающим взглядом.
— Они всегда будут нашими родителями, — категорично и озлобленно заявил Кинан, и в нем засквозило чем-то очень похожим на мой неприятный сон.
— Родителями, не принявшими наши решения, — напомнила я, понимая напрасность этого разговора, но не могла остановиться. — Мама никогда не смирится с тем, что нам не по душе была строгость и надменность Эрудиции.
Кинан дернул головой, и я почувствовала на себе его обжигающий взгляд.
— Мама никогда не пеклась о моем переходе, Эдана, — выплюнул он — прошипел, как во сне — гневно. — Ей было все равно, куда я уйду. Ей было все равно, что я ухожу. Она беспокоилась только о том, что ты — ее девочка! — не оправдываешь ее больших надежд. И тянешься за своим непутевым старшим братом, ошибкой, сбоем в ее расписании!
Ошарашенная, шокированная кипящей болью и обидой в голосе Кинана, я повернулась и уставилась в его раскрасневшееся от ярости лицо.
— Так что просто помалкивай, Эд, ясно? Не смей говорить о маме так, словно она тебе чем-то обязана. Словно она обидела тебя своим нежеланием отпускать любимого ребенка!
И, резко вскочив на ноги, он поспешил к лестнице. Какое-то время я слышала громкие шаги на металлических ступенях, но вскоре они стихли. И я осталась одна.
Мне никогда не доводилось смотреть на семью под таким углом. Мне никогда не приходило в голову встать на место брата — папы, мамы — и увидеть совершенно иную картинку. Я и подумать не могла, что Кинана могли меньше любить, чем меня. Не догадывалась, как это ранит его.
Упиваясь обвинением матери в ее несокрушимой строгости и требовательности, я продолжала оставаться ее любимой дочкой, никак своим бунтом не отменяя своего превосходства над Кинаном.
Мы оказались очень разными: я и брат. Одинаково рыжими, с похожими глазами, доставшимися от папы, перешедшими в одну фракцию, но невообразимо отличительными друг от друга.
Сама по себе или благодаря — если верить Кинану — предпочтению матери любить меня больше, я была тверже, решительнее и менее ранимой. Возможно, я даже была черствой. Я была целеустремленней и, возможно, более развитой физически и умственно. Или просто трудилась больше и усерднее брата, отталкиваясь от таких же начальных данных.
Кинан был старше и должен был быть примером. Он и был, очень долгое время, вплоть до самого попадания в Бесстрашие. А затем вдруг оказалось, что я легко обгоняю его во всем. И из уверенного старшего брата, норовящего научить сестру уму-разуму, он превратился в закомплексованного мальчишку, обиженного и замкнутого в себе.
Я опустила взгляд на ноги, которые свесила с парапета вниз. Под моими ботинками, очень далеко двигались небольшие точки направляющихся куда-то людей. Вот к прохожим присоединился Кинан, его огненная шевелюра выскочила из здания и быстро направилась в сторону фракции.
И что же теперь, с вздохом подумала я. Мне забиться в угол, сложа руки и отказываясь что-либо объяснять, лишь бы вернуть брату былую — призрачную — уверенность в себе? Притвориться слабой бездарной младшей сестрой, неспособной на самостоятельное — весьма удачное — существование?
========== Глава 14. Возвращение. ==========
Конфликт вспыхнул неожиданно и так же быстро исчерпал себя. За завтраком — на следующий день после ссоры на крыше — я попыталась завести разговор о семье, но Кинан лишь хмуро качнул головой и отрезал:
— Извини, что накричал.
Но каждый остался при своих обидах и мыслях, а потому вечером по пути в Эрудицию мы хранили молчание. Я больше не порывалась вынудить брата говорить, потому что осознала совершенно отчетливо, что пользы от этого не будет. Во-первых, Кинан едва ли снова поведется на провокацию и выпалит накипевшее. Во-вторых, даже если он честно обо всем расскажет, что это изменит?
За всю свою осознанную жизнь Кинан привык к той картине, которую видел, сросся с ней. Переубедить его невозможно, ведь он отчаянно верит в несправедливое распределение родительской любви, упивается болью и обидой. Заставить его поверить в обратное невозможно.
