— Давид, хары чушь нести, — ответил солдату парень помоложе, презренным взглядом смотрящий прямо ему в глаза. — Мы же обязаны быть воинами добра и света, справедливыми и честными людьми. Этот поход — это давняя мечта нашего Ордена, это самая главная цель и желание архимагов. Ты что, плохо Джона слушал? Ты не вдохновился его пламенными заразительными речами?
В ответ на эти слова старый вояка, которого слушали многие и многие в этом войске, только рассмеялся себе под нос, злобно посмеиваясь и крутя головой:
— О чём ты вообще говоришь?… Да всем плевать же и на Либерта, и на Орден. Мы пришли сюда деньги зарабатывать, а не головы на полях складывать мёртвыми рядами. Верно, мужики? — спросил Давид, тут же услышав одобрительные улюлюкания.
— Пффф… Тоже мне — армия Церкви Господа. Мерзкие какие, только корчите святых… — диалог на том и закончился. Дух большинства солдат был ясен, как небо над головой. Ничего защищать они не собирались. Их интересовали только деньги и собственные жизни, никто отдавать их за Либерта и в помине не собирался.
Доспехи звучно гремели, а мечи плавно покачивались в такт ходьбе, крепко держась в кожаных ножнах. По войску волнами ходили речи. Речи, которых так боялся архимаг-предатель Либерт.
— А может ну его, этот поход? Что ж зря то помирать? Глава нашей магической башни вон какая несамостоятельная тряпка. Экая стыдство оберегать его тощую пугливую сраку, — ныл кто-то в толпе, и множество голосов повторяли его слова. Волна за волной по войску катилось нехорошее о Либерте, а командир Джон, незаметный на фоне огроменной бредущей шумной толпы, только посмеивался, наблюдая, как каждый из солдат постепенно начинал понимать не только бессмысленность похода, но и слабость их архимага.
— Ну вот боже, какое уважение к такому боязливому маменькиному сыночку? — рука воина опустилась на сверкающей в закатном свете эфес. — Даже сталь не сделает его более статным, гордым, величественным, не сделает его человеком с по-настоящему лидерским стержнем, — подытожил мысли других какой-то старец, смотрящий на реакцию и слушая слова окружающих его братьев по оружию.
Молодые и смелые, они в одну глотку говорили:
— Даже ты не боишься выступать войной на зло, обнажать против него меч и драться смело и отважно, что настоящий воин-юнец. А наш то… Либерт знатный ссыкун, все это знают. Пора сменять этого пидо…
— Шшш, не так громко… — прикрыл рот говорящему ещё один юнец. — Мы хоть и в середине колонны, однако архимаг и услышать может…
— Думаешь этот дурак не знает мнения большинства? — зовёлся воин, толкнув брата по оружию и сурово смотря на бесконечные вооружённые аккуратные толпы. — Здесь только слабак или же глупец собирается защищать Либерта. Остальные тут за деньгами, за славой, за карьерой. Никакой тощий гомик здесь ни кому не всрался!
— Очень грубо, но правдиво, — одобрительно-спокойно покачали головами вояки и тяжёлые шлема на их макушках яростно заверещали.
— У всех архимаги как архимаги, а у нас Либерт, — закончил за всех старик и все разговоры умолкли. Солдаты больше любых слов любили дело. Особенно военное.
Краешек луны наконец показался из-за лёгких невесомых туч. Россыпь звёзд затмила небосвод, провожая последние закатные лучи. Армия продолжала петлять по одинокой каменистой тропке, бодро переставляя ногу за ногой. Латы шумели, будто окружающий плотный лес, а руки были готовы в любую секунду схватиться за меч и отстоять право на собственное существование, сразиться с врагом. Мало ли что могло случится… На этой дороге многие прощались с жизнями, хоть речь обычно шла о вялых, слабых и безоружных.
Либерт старался успокоиться под мерный ход его лошадки. Стук копыт о землю, такой привычный и родной, создавал хоть какую-то атмосферу.
— Такая прекрасная погода… Вот уже и ночь нагрянула, а мы всё идём вперёд и идём. И за моей спиной бредут вооружённые отряды, что обязательно успокоят, спасут… Это же мои солдаты, я обязан верить в их преданность, — однако страшные мысли ловкими червячками грызли его душу. Будто все предатели, будто везде смерть, будто нет нигде и ни от кого защиты и помощи, словно все бросили, словно кинули, словно он беззащитен и слаб… — Вот сука! — рука опустилась на лошадь, заставив ту отчаянно завертеть головой и истошно заржать. — Ничего не помогает. Я так боюсь… И моё войско — никто тут и не собирается меня защищать, это ж ясно как день…
Топот больше не мог помочь и даже с разговором подходить было не к кому. Везде были одни недруги, одни враги, одни убийцы. А он, Либерт, был совершенно одинок в этом параде смерти и ужаса. Он был одинок в кружении тысячи тысяч военных, командиров и прочих людей, которых он не сплотил вокруг себя, которых не удалось уверить в том, что он настоящий волевой лидер.
