Я быстро оглянулся, бессмысленно уставился в молоток, который протягивал мне дядька Петро.
Потом взял молоток, повертел в руках. «Уж не стукнуть ли по пятерику так, чтобы он разлетелся на куски?» — появилась глупая, злая мысль.
«Стукнуть, стукнуть…» зацепилось в моем мозгу. И, еще толком не осознав, что буду делать молотком, я пошел с пятериком к верстаку, приютившемуся в углу двора под ветвистой шелковицей. И тут все сразу стало ясным.
Взял шарик, выбил с его помощью на пятерике неглубокую выемку. Передохнул — все-таки сталь! — принялся бить вторую…
Кинулся к велосипеду, мигом собрал втулку. Проехал на велосипеде по двору не очень быстро, но хорошенько нажимая на педали. Победно посмотрел на дядьку Петра.
— А ну, вы теперь!
— Э, с чего бы это я не доверял тебе? Видел сам, крепко давил ты на педали…
Он пошел к крыльцу, молча отвинтил и снял фару, молча подал. И мне стало немного жаль дядьку Петра: все-таки без фары — большой, красивой, покрытой светлым алюминием — его велосипед будто осиротел… Но это было мгновенным чувством. В следующую минуту я рванулся к плетню. Перепрыгнул бы его сгоряча…
— Юрко! — послышалось сзади.
У меня от неожиданности едва не подломились ноги. Неужели передумал?..
— Юрко! — подошел дядька Петро. — Есть к тебе один разговор. Нет, нет, — заметил он мой встревоженный взгляд, брошенный на фару, — не о ней. Слушай, не пошел бы ты ко мне помощником? На время жатвы. Вижу, руки у тебя что надо, голова тоже соображает. Ну и вырос ты за этот год, вот-вот меня догонишь…
Что я мог ответить дядьке Петру?
— А когда?
— Да еще вдоволь наездишься на велосипеде. Не раньше, — дядька Петро почему-то глянул на небо, — чем через полмесяца, когда погода установится…
Я все-таки перепрыгнул плетень. И еще запас подо мною остался.
Втиснуть новую батарейку в кобуру для ключей, протянуть от нее проводку до фары было делом нескольких минут.
Куда труднее было дождаться вечера.
Но я таки дождался его, хотя и засветло примчался в парк. Долго носился по пустой аллее, выжидая, пока загустеют сумерки. И наконец щелкнул выключателем.
Хлопцы съехались уже в полной темноте. Оказалось, рыбу ловили в пруду.
А ночь выдалась будто на заказ! Ни луны, ни звезд! Сплошное черное небо упало на землю, накрыло все огни. И моя фара сияла, пронизывала мрак тонким голубым кинжалом!
Я летал с хлопцами по аллее, ничего не замечая, кроме этого волшебного кинжала да еще девчат, рассыпающихся во все стороны от света и заливистого звонка, и, наверное, еще долго потом стояли они на месте, ослепленные, оглушенные…
Как ни быстро, как ни лихо носился я на велосипеде, а беда не сводила с меня своего недоброго глаза… И помог ей Микола Хивренко, помог, и в мыслях того не держа.
— Хлопцы, — сказал он, едва мы остановились передохнуть. — Я, когда ехал сюда, видел: сторож с бахчи, тот Салко, который и до сих пор ходит в бараньей шапке, поковылял к буфету. Может, проскочим на бахчу — он из буфета не скоро выйдет. А если и выйдет скоро, то будет добираться до своего шалаша долго…
Он еще не закончил свою длинную ненужную речь, а мы уже вскочили в седла. Я вырвался вперед, так как чувствовал, что сегодняшний день надо завершить чем-то необыкновенным.
Пошел холодный, какой-то нудный дождь. Однако он не отбил у нас охоту к отчаянной езде. За вчерашний светлый день солнце чисто подобрало воду, даже маленьких луж не осталось.
Зато на дороге остались ровные широкие колеи, укатанные машинами. По ним ехать лучше, чем по асфальту.
Но мчаться надо на полную катушку. Иначе будешь плестись в хвосте колонны.
И мы рванули. Я никому не уступал лидерство, стрелой разрезал вечерний прохладный воздух.
И впопыхах долго не замечал своего позора. Пока не услышал смех хлопцев и не обернулся.
Визжали, пищали, бесновались динамки. Лучились светом фары, далеко разгоняя застоявшийся мрак. Лишь с моей фарой случилось что-то непонятное: она мигала желтым немощным глазом… Вот те раз!
И для меня утратили прелесть нежно-ароматные запахи, доносящиеся с близкой бахчи…
Правда, я вместе с хлопцами поел и дынь и арбузов. Но домой возвращался в колонне последним, совсем выключив фару. Ехал, как слепой, словно плыл по черному воздуху, и сознавал ясно, как никогда: теперь не отвертеться от самого себя. Пока у меня не будет динамки, я не смогу спокойно есть, спать, наконец, спокойно жить. И не менее ясно понимал то, что динамка просто так, как фара, в руки не попадет…
Разве что попросить немного денег у матери или у отца? Это же не велосипед. Вон, гляди, шины купили…
Но просить не хотелось. Скажут еще: не заработал…
Значит, оставался единственный путь, длинный и унылый, — собирать по копеечке.
