Неужели сон сбылся? Дернулся, но тут же вспомнил — я ведь оставил брюки в сенях, чтоб мать не увидела их.
Стекла уже белели, словно заклеенные бумагой. Но солнца не было — или еще не выглянуло, или тонуло в белесых тучах. Наверно, тонуло. Вон березка под окном кланяется утреннему ветру, и отца с матерью в хате не видно.
Я снова закрыл глаза, но сон покинул меня, поскольку в хлеве стоял пока еще немощный велосипед.
Спицы, шины, краска, звонок… Где я на них денег наберусь? Есть всего рубль, а одни шины стоят, наверное, не меньше пяти. А что, если во втулке, в руле, в каретке все ржавчина поела?.. Пока не проверю, покоя мне не будет, кого-кого, а себя я знал хорошо.
— Ого, раненько! — встретила меня во дворе мать. — Не на косовицу ли?
— Да нет, — осторожно ответил я и юркнул в хлев.
Уже выволок из хлева велосипед и поставил его в кукурузе, когда послышался тот же насмешливый голос:
— Ага! Вот что тебя с петухами подняло!
И не успел я оглянуться, как мать исчезла. Странно…
Но сейчас мне было не до раздумий над ее поведением.
С натугой я раскручивал гайки возле втулки, и руки мои дрожали. Если втулка не годится, велосипед можно тут же выбрасывать… Снял контргайку, торопливо вывинтил тормоз… И из моей груди вырвался такой вздох облегчения, что поросенок за стеной хлева с удовольствием хрюкнул.
Чернеет на подшипниках, на роликах, на всех деталях загустевший солидол.
Кинулся к каретке, к передней втулке. Тоже целые, неповрежденные. Солидол надежно прикрыл их, защитил от влаги.
А взялся за руль — не повернуть. Значит, здесь непорядок. Разобрал — точно. Гнезда для подшипников еще можно почистить, но сами подшипники пропали, изгрызенные ржавчиной…
Уже и работы не было, а я все мял брюками мышиный горошек за хлевом. Солнце же, как назло, просто прикипело к небу. Хоть набрасывай на него веревку и тяни, будто упрямого козленка, за горизонт.
Ничего плохого солнце мне не сделало. Но на мои брюки при солнечном свете страшно было глянуть. Осел на них и старый темный солидол, смытый керосином с подшипников, и новый, желтый, который я нанес тонким слоем на все детали, а заодно и на брюки. Еще немного добавилось ржавчины на штанины. Но больше всего на серых брюках было черных коробящихся пятен. Потому что я не поленился, сбегал к малярам, наводившим лоск в школе на парты, и выпросил у них черной краски и ненужную им кисть.
Какое это наслаждение — красить! Щеточка неслышно скользит, краска ровным слоем покрывает все царапины, неровности. Я так разохотился, что покрасил даже ободки и педали. Опомнился у руля — чтоб чернел людям на смех?
Наслаждение прошло, а пятна на брюках остались. И когда я смотрел испуганными глазами на свои разноцветные брюки, у меня дрожали ресницы. А что уж говорить о матери?.. Стыда не оберешься, когда в ее руках затрепещет лозина…
Солнце все же зашло за горизонт, но темнота не торопилась окутать землю. Пришлось скинуть брюки за хлевом, прижать кирпичом, чтобы внезапный ветер не вынес их на улицу. И так идти ужинать. А для матери был приготовлен вполне надежный ответ: «Кто же моет ноги в брюках?»
После счастливо пережитого вечера я подумал и завел велосипед в сени. Еще куры в сарае испачкают.
Хотя устал и весь испереживался, но спать мне не хотелось. Одна за другой лезли в голову мысли.
С краской повезло: налег на ноги и добыл. А шины, спицы и все другое ногами не добудешь. Тут одна дорога — в раймаг…
А с утра начались чудеса. Во-первых, я нашел брюки, вытряхнутые и немного почищенные, возле себя на стуле. Пожав плечами, я мигом вскочил в штанины и направился в сени. Вынес на ощупь свой велосипед и даже растерялся: на руле висели свежепахнущие резиной шины, а в шинах — припорошенные тальком новехонькие камеры…
«Кто же достал это? Кто? — обалдело вертел я головой. — Неужели отец или мать?..»
В обед, с трудом оторвавшись от туго накачанных шин, я неохотно поплелся к столу. И тут осенила меня хитрая идея. Сейчас я их выведу на чистую воду.
— Тату, — невинно обратился я к отцу, — а сколько стоят шины к велосипеду?
Отец покосился на меня, и в его глазах загорелась веселая искорка, но тут же и погасла.
— Кто его знает, — равнодушно ответил отец, потянувшись рукой к газете, — я в велосипедных делах темный.
Ну и пусть… пусть скрывают. Лишь бы утренние чудеса повторялись, ведь мне еще многого не хватает!..
На следующий день я нашел в кобуре для ключей вело-аптечку. И окончательно поверил в то, что в воскресенье с форсом выеду со двора, разогнав удивленных кур, которые пока не видели в нашем дворе ни одной машины.
Однако на этом и кончились чудеса. Мне пришлось ради насоса, спиц и подшипников лишиться складного ножичка, целого мотка кинопленки и еще всякой всячины.
Зато в субботу, под вечер, велосипед был готов. Даже звонок слепяще поблескивал на руле.
Как я ждал воскресенья! До мелочей представлял его: и в безоблачном небе яркое солнце, от которого сияет звонок, руль, тускло отсвечивает рама, и ровную, утрамбованную до блеска дорогу и бесшумный свой лёт по ней, лёт, от которого красная рубашка пузырем надувается на спине…
