Сашко, то есть долговязый Александр Иванович, тихонько потряс колокольчиком над своим ухом и улыбнулся: хорошо звенит! Голосок звонкий и чистый. Действительно, так поет в весеннем лесу маленькая серая птичка — славочка. И сразу представилось: мир, тишина над весенним лесом. Лежит где-то в траве мальчик, руки заложил под голову и слушает, как шелестит лес, как мирно пофыркивает конь за деревьями и как издалека долетает: динь-динь, динь-динь…
«Дорогие мои Гавроши, погорельцы вы мои! — посмотрел на класс охваченный каким-то щемящим чувством директор. — Вот что хочу я вам сказать. Мое детство уже пропало. Сгорело оно, с перебитой оно рукою, с гранатными осколками, которые лезут сквозь кожу и не дают мне спать по ночам. Но знаете, чего бы я хотел, хотел бы всем сердцем? Чтобы к тебе, Варя, и к тебе, Павлик, и к тебе, всегда нахмуренный Костя-переросток, чтобы ко всем вернулось хоть немножечко детства, нашего простого деревенского детства — с лугом, с теплой рекою, с веселыми походами по грибы. Вам еще не поздно. Вот война окончится, а она окончится скоро, увидите, и пусть тогда для вас настежь откроется лес, только уже без серых колод, без тех огромных вязанок дров, что до крови натирают плечи, а просто чтоб забрели вы на поляну, упали в траву и слушали, завороженно слушали — каждый свой колокольчик. Вот чего я хотел бы для вас, мои хорошие, добрые мои Гавроши!»
Два года жила школа на квартирах. От тетки Мокрины, которая прямо на уроках угощала детей печеной картошкой, блинами, березовым квасом и которая вылечила-таки больного Григория (он стал бухгалтером в артели), перебрались в более просторную хату, а потом всем обществом, всем колхозом поставили узковатый деревянный сарайчик на два класса, где и разместилась временно школа. А вскоре стало расти в центре села новое капитальное здание. В школе появился сторож-завхоз, большой философ и хозяйственник дядька Петро. Он говорил, как пророк, и при этом стучал своим прокуренным пальцем вам по лбу. «Главное что? — говорил он сурово. — Главное — иметь свое соображение жизни в голове». Дядька Петро поехал в Гомель и купил там две необходимые вещи: бачок для воды и новый колокольчик. Бачок понравился всем, дети подбегали к нему на переменах и не столько пили, сколько разбрызгивали воду, смотрели, как бьет из него веселый светлый фонтанчик.
А вот новый колокольчик…
Директор взял его, легонько потряс над ухом и поморщился: нет, не тот голос, писклявенький какой-то.
Но дядька Петро на этом не остановился. Он привел в школу молодых энергичных монтеров, и они провели электрические звонки во все коридоры. Теперь в учительской нажимали кнопку — и сухое дзеньканье катилось под сводами школы, точно и твердо обозначая уроки и перемены.
Дядька Петро победил. В той же учительской он при всех взял с торжествующим видом старый колокольчик и хотел уже выбросить его.
— Петр Петрович! — остановил философа Александр Иванович. — Погодите. Не надо. Это наша реликвия. Это очень памятная вещь — для меня и для первых наших воспитанников. Пожалуйста, поставьте его на место.
Старый обгорелый колокольчик поставили в шкаф за стекло. Минуло почти тридцать лет, а традиция не нарушается: первого сентября и в мае, в начале и в конце учебного года, во двор выносят столик, накрывают его красной скатертью, и тогда… Тогда над школой звучит голос медного, чуть погнутого и покореженного ветерана — колокольчика, который горел в огне войны и не сгорел, сам сохранился в земле и сохранил свой чистый, звонкий голос.
На улице темнеет. Я пришел попрощаться со школой. Длинный коридор, гулко отдаются шаги, мягкий полумрак в классах. Тихо и пусто. Где-то в глубине тускло светит электрическая лампочка. Я иду туда, хочется еще раз постоять в краеведческом уголке. В который раз читаю слова, с такой любовью выписанные чьей-то детской рукой: «В апреле 1931 года в нашей деревне Кривичи был организован колхоз «Пионер». Первым председателем был…» И тут у меня перехватывает горло, слезы радости и боли застилают глаза, дрожь пробегает по телу. Отец… Мой отец… Сейчас он лежит в степи на юге Кировоградщины. Маленькое сельское кладбище, скромный обелиск и надпись: «Участник гражданской войны». Думал ли он перед смертью, что там, на Полесье, в его родном селе, будут помнить его, будут чтить, называть его имя на уроках в школе…
«…Кали б не було на свете древцев, ничога б на земле не расло», — так мудро и певуче отвечали девочки на уроке ботаники. И вдруг, казалось бы, без всякой связи директор посмотрел на ребят и спросил: «А кто, дорогие мои друзья, был первым председателем нашего колхоза?»
И те же звонкие голосочки, которые так мило и звонко выговаривали слова «зя-зюль-ки», «кветки», назвали почти хором его имя, имя отца.
Это потрясло меня, взволновало до слез.
И тогда же, на уроке, подумалось, как глубоко переплелось все в нашей жизни!
