Павлик выпрыгнул в окно. (Позже, уже в лесу, обнаружил: прямо на голое тело накинул пиджак, а ноги босые, ободрал их, поколол в кровь, пятки прямо огнем горят.) Поскорей бросился к хлеву — отвязать Буянчика, своего стригунка-двухлетка, веселого, тонконогого. Жеребенок этот прибился в село. Павлик поймал его за сожженным хутором, привел домой на ремешке и целое лето ухаживал за ним, прятал от немцев. Жеребцы, как правило, горячие и норовистые, не подпускают к себе детей, не позволяют им кататься. А Буян был добрый и спокойный конек, он давал себя взнуздать, любил мягкими своими губами ловить и мять Павликово ухо. Не раз удирал Павлик на своем жеребце от полицаев и ночных облав.
Сейчас со всех ног кинулся он к хлеву, дернул дверь, но мать, как на грех, заперла сарай на задвижку. (Она уже выскочила из хаты, в одной руке у нее подушка, в другой ребенок. Ничего важнее подушки не сообразила схватить, не взяла даже сандаликов для Ани, потом, в лесу, все проклинала себя за это. Огородами, прячась за сухие стебли кукурузы, побежала к лесу, прижимая к себе онемевшую от страха девочку; полотняная рубаха на ней белела, бросалась в глаза, и какой-то фашист, громко что-то прокричав, послал ей вдогонку длинную очередь из автомата.) А Павлик бил ногой по двери, рвал на себя задвижку, кровь текла из разбитого пальца, и чуткий Буян отзывался из хлева, тревожно храпел и бил копытом об пол; дым и пламя тревожили коня.
— Где ключ? Ну где же ключ? Куда она подевала его? — Павлик плакал и изо всех сил дергал задвижку.
Он услышал, как к их двору подкатила машина. Мотор глухо взревел и затих, свет фар полоснул по стенам, фашисты ударили прикладами по деревянным воротам, затрещали доски.
И тогда, в последнюю минуту, Павлик бросился в густую картофельную ботву, пополз огородом к канаве, к тальнику и ивняку.
Когда отбежал подальше, оглянулся. За старой липой, где стоял их дом, бушевало пламя. Горели хата и сарай, огонь двумя языками вздымался в холодное ночное небо. Внезапно мальчик застыл. Оттуда, из пламени, доносилось, тоскливое, полное отчаяния и боли ржание. Смертельный, будто человеческий крик разорвал ночной мрак. Буян звал — спасти, помочь, освободить его из адского водоворота огня.
Павлик заметался. Вмиг его самого обдало жаром. Он не знал, что делать, куда бежать: назад, к коню, или дальше, в лес.
Пули свистели над ним, а он, плача, перебегал от куста к кусту, с ужасом смотрел на огонь и шептал сквозь слезы:
— Гады… Гады… зачем вы коника мучаете!
Проходили дни, месяцы, а Павлик в лагере все просыпался по ночам мокрый от пота. Среди глухой ночи, в полной тишине его будил один и тот же голос: далекое, приглушенное расстоянием предсмертное ржание Буяна. Мальчик молча вглядывался в темноту и за покровом осенней чащи видел, как, привязанный, бьется в огне, в дыму, среди головешек обрушившегося сарая его верный и добрый Буян.
— Колокольчик… с моего Буяна, — сказал Павлик и нахмурился.
Из-за Павликова рукава выглядывала маленькая остроглазая его сестренка, ей тоже хотелось вставить свое словцо, но Павлик одернул ее, сурово пошевелил бровями — «цыц!» — и снова заговорил, негромко и словно бы обращаясь не к классу, а к парте:
— Ну вот… тогда, до пожара, я вешал этот колокольчик на своего Буянчика. Выпускал его пастись в лес, было совсем не страшно, что он заблудится. Он себе пасется, а я лежу в траве вот и слушаю. Забредет он далеко в чащу, а все равно слышно, ходит конь, а колокольчик легонько позвякивает, ударяясь ему в грудь (я повесил колокольчик на длинном шнурке), вызванивает тонко: динь-динь, динь-динь. Будто маленькая птичка откликается кому-то из чащи…
Руки у Павлика черные. Густая сажа от деревянных головешек вместе с пережженной землей въелась в ладони, темными полукружьями набилась под ногти. Сейчас все они, подумал директор, все, малыши и переростки, в одной упряжке со взрослыми. Идешь по деревне и замечаешь: там разгребают кучи золы на запустелом подворье, там таскают бревна, там носят камень и битый кирпич. Весна. Зашевелилось сожженное село, дети тоже копаются, точно жуки, во дворах. Частенько видишь, тащит малыш на себе мешок с кирпичом, глаза кровью налились от натуги, страшно смотреть — вот-вот надорвется! А они ничего, выдерживают. Ко всему привыкли дети за войну.
Мальчик вскапывал перегоревший песок и пепел, как вдруг лопата чиркнула обо что-то железное. Колокольчик… Павлик задохнулся, в глазах потемнело, страшное предсмертное ржание коня оглушило его и отдалось в каждом уголке души…
Колокольчик Буяна, заметил директор, был не только обгорелый, но и без язычка.
Ничего, мы исправим, сказали мальчики. Они просверлили сверху небольшое отверстие, приклепали круглый крючок из меди и подвесили маленькую гаечку.
