Директор знал, что Варя чудом спаслась от смерти. В последнее оккупационное лето люди стали осторожно пробираться из лесов в разрушенное село, к своим огородам, чтобы бросить в землю пару картофелин, а на Полесье, где сплошь пески да гнилые болота, надо годами удобрять землю, чтоб она начала хоть немного плодоносить. Из-за этих несчастных картошин, ради голодных, вконец отощавших детей тянулись они к этому выжженному, этому несчастному месту, где перенесли столько горя. Здесь, на огородах, озираясь и прячась в бурьяне, они рыли ямы, прикрывали их ботвой, маскировали ветками. А теплыми летними ночами иногда оставались ночевать в этих ямах сами, а то и с детьми. Фашисты же, по-видимому, следили за селом, наблюдали, как сползаются в него спасшиеся партизанские семьи. Давали им привыкнуть к тишине, поуспокоиться. И тогда устраивали лютые облавы, как правило, под утро, когда только начинало светать. Шли цепями, обливали керосином ямы, где спали женщины с детьми, и поджигали… Варя сгорела бы тогда, как сгорела ее мать, но был в их яме еще один погребок, сбоку поглубже, выкопанный для картошки. В тот последний момент, когда топот, лай, лязг железа прокатился над головой, мать быстро онемевшими от ужаса руками затолкала девочку в боковой погребок и заслонила ее спиной, своим телом. Девочка задохнулась от дыма, потеряла сознание, однако выжила. На второй или на третий день выбралась из ямы…
Александр Иванович не вызывал Варю к доске, не спрашивал ее при ребятах, видел, как она страдает — от того удушающего дыма, как прячет руки и как судорогой сводит ей рот, когда пытается она что-то сказать. Он подсаживался к ней на перемене, проверял тетрадь, хвалил, говорил: у тебя золотые руки, как чисто и красиво написано. Он смотрел на ее обожженное, залитое сухим жаром лицо и с любовью и болью, ласково говорил ей: «Ничего, Варя, все у тебя пройдет. Все заживет, исчезнет, ты сильная, умная девочка, ты будешь счастлива, а я еще погуляю на твоей свадьбе, вот увидишь». На свадьбе он не погулял. Но однажды в Гомеле, лет двадцать спустя, встретилась ему на улице в потоке пешеходов какая-то молодая красивая женщина со следами ожога на щеке. Женщина узнала его, бросилась сквозь толпу и при всем народе уткнулась лицом ему в грудь, заплакала и, задыхаясь от переполнявших ее чувств, с трудом выговаривала: «Спасибо, спасибо вам, Александр Иванович! Вы даже не представляете, что вы для меня сделали… Я теперь учительница… И у меня две дочурки…»
Недалеко от Вари сидел Костя-переросток. Как все партизанские дети, он три года не ходил в школу. Записался во второй класс, хоть и был почти по плечо директору. Костя часто садился поближе к окну, поворачивал к солнцу свое остренькое, сморщенное, уже покрывшееся темным пушком лицо и долго с печальным выражением о чем-то думал. Думал или, может, просто подремывал. А учитель, взглянув на него, внезапно умолкал, и осколки словно бы сильнее впивались ему в руку под повязкой. Александр Иванович думал: как в такое поверить?.. Ну вот зашел бы посторонний человек, не кривичанский, пришло бы ему в голову, что этот мальчик, подросток своими руками… задушил откормленную немецкую овчарку?.. Тогда, во время одной из облав, в соснячке у опушки леса. И сам упал рядом с псом ни жив ни мертв, сжимая в руках клок собачьей шерсти… Сейчас Костя грустно смотрел в окно и только иногда, будто во сне, резко дергал плечом. Кто знает, что виделось ему там, за окном…
А Павлик Гриб со своей маленькой сестренкой? (На ней длинная, до самого пола, фуфайка, на ногах бездонные мужские валенки, в каждом из которых она могла бы уместиться с головой.) Когда во второй раз жгли село, они вдвоем, спасаясь от пожара и стрельбы, потеряли своих и заблудились в лесной чаще. Под холодным осенним дождем, голодные, в одних рубашонках, целую неделю блуждали они по глухим лесным урочищам, по болотам, прятались от полицаев и фашистов, пока совсем в другом районе, за сорок километров от своего села, не набрели случайно — уже совсем обессиленные — на партизанский отряд…
Этих детей не надо было звать в школу. Они сами приходили сюда — за час до начала, а то и еще раньше, стояли кучками во дворе, переминались с ноги на ногу и выжидающе поглядывали на окна, пока не выходила тетка Мокрина и не звала: «Да входите, входите уж, мои погорельцы, погрейтесь у печки, а то совсем закоченеете на ветру-то». Тетка открывала двери и впускала их в дом, а потом выдавала каждому по горячему блину, приговаривая при этом, что, дескать, от таких блинов душа у человека добреет и тает, как воск.
От пепелищ, от ям, от воспоминаний о пожарищах, от страшных своих снов бежали ребята в школу, в свой тесный класс, чтобы хоть на время забыть о прошлом, неотступном и страшном, чтоб заслонить, заглушить его щедрыми рассказами Александра Ивановича о комбриге Котовском, о знаменитом Днепрогэсе, о московском метро с подземными чудо-дворцами…
