До стенных ходиков, а тем более до каких-нибудь более дорогих часов школа тогда еще не дожила (да и во всей-то деревне, пожалуй, не было тогда часов, люди жили по солнцу), а Александр Иванович вел уроки, как подсказывала ему интуиция: не долго и не коротко, а так, чтобы не особенно утомлять детей. Когда он видел, что у кого-нибудь из учеников, пригревшихся у теплой печки, чаще всего у малышей, начинали сладко закрываться глаза, он сразу же говорил:
— Ну, ребята, перемена! Айда на улицу!
И выпускал детей из класса.
Ученики тихонько выходили во двор. Немного потоптавшись, они садились на крылечко и задремывали на солнышке. Все были какие-то вялые, сонные, будто только что очнулись от зимней спячки, никто не бегал, не играл. Тетка Мокрина сначала побаивалась своих квартирантов: все-таки дети есть дети, думала она, полезут в огород, за полы их не удержишь, и, глядишь, вытопчут грядки, на которых так хорошо взошли уже первые лучок и редиска. Она подбегала к окну посмотреть, что делается во дворе, и удивлялась: что же это за дети, что сделала с ними война? Все точно пришибленные, прижатые к земле. Ни шума, ни смеха, ни той беготни, от которой школа когда-то ходуном ходила. Стоят, как сиротки, рукава до полу болтаются. Или кучкой прижмутся к стене, греются. Нет, такие квартиранты в огород не полезут. Они теперь, после лесных ям, хорошо знают, что такое огород, что такое лук. У них в крови записано: ходи осторожно, только по тропинке, не задень того, что взошло. Нога отсохнет, если что затопчешь, потому как это хлеб наш, наша жизнь…
Если дети куда и выходили, то лишь на выгон, за ворота, и там слонялись небольшими группками, щипали зеленую травку, как голодные гуси. Рвали молочай, одуванчик, жевали молодые, покропленные росой листья щавеля. Паслись на весенней травке. Щавель (не конский и не воробьиный, а кислый, с мелкими листочками) собирали и для дома — на борщ.
Словом, отпустить ребят на переменку было нетрудно. А вот вернуть обратно в класс… Директор ходил вокруг дома, созывал и собирал их, как собирает хозяйка цыплят, разбежавшихся и затерявшихся в высокой траве.
Как-то на уроке Александр Иванович вслух посетовал на это и обратился к классу:
— Ребята, где бы нам раздобыть звонок? Плохо без него. Да и что это за школа, скажите, пожалуйста, в которой не звонит звонок?
Класс молчал. Наверно, ребята задумались: где же его достать, такую-то роскошь?
Помолчали. Потом из-за стола поднялся Павлик Гриб.
— У нас дома есть колокольчик, — сказал Павлик и почему-то вдруг покраснел. — Только он, Александр Иванович, не человечий, а лошадиный.
— Какой, какой, Павлик?
— Ну, такой… Лошадиный, — повторил мальчик. — Еще от деда Филона остался у нас. Я его на своего Буянчика вешал.
— Принеси, посмотрим, — учитель спрятал улыбку и не стал расспрашивать мальчика ни про деда Филона, ни про Буянчика.
Павлик на переменке быстро сбегал домой и влетел в класс с разгоревшимися от ветра щеками, запыхавшийся.
— Вот! — и поднес Александру Ивановичу на ладони что-то бугристое и будто бы живое, похожее на воробушка. Всем своим видом Павлик говорил: берите, только осторожно, это штучка такая — возьмет и улетит в окно!
Директор взял. То был старый маленький колокольчик, медный, весь покрытый зеленоватой ржавчиной. Видно, долго лежал в земле.
— Где же ты его выкопал? — спросил учитель.
И понял, напрасно спросил, потому что Павлик сразу нахмурился, видно, всплыло в нем что-то тяжкое, недавно пережитое, темно-бурые пятна проступили на его лице под тоненькой кожей… Дней через пять на уроке, когда они вспоминали свою погорельскую, лесную жизнь, поднялся и Павлик. Он крепко — такая была у него манера — уперся в стол обеими руками, как опирается мужик на подводу или на подоконник, нагнул голову и глухо, будто сам для себя, заговорил. О том, что было для него самым страшным.
…Он слышал: на улице ревут машины, все горит — соседние дворы, сараи, сено; у них в хате стало светло, точно днем, мать мечется из угла в угол (и тень носится за нею), охает, причитает, не знает, за что хвататься.
— Аня, одевайся! — крикнула дочке, Павликовой сестре (той, с которой он потом блуждал по лесу). А маленькая девчушка, напуганная криками на улице и вспышками огня, сначала все топталась в кроватке, а теперь свернулась клубочком, вжалась в подушки, спрятала личико в темную щель между ними.
— Ма! Я уже спряталась. Немцы меня тут не найдут.
Эти наивные детские слова передавались потом в лесу как горькая шутка из их военной жизни.
Слышались резкие голоса, отрывистые команды, фашисты выгоняли на улицу скот, запирали дома и сараи, поджигали их.
