- Как бы ни был ужасен сам факт, но он мой брат, Джон. Он знает мои слабости лучше кого бы то ни было, лучше меня самого, и он не брезгует пользоваться этим знанием. Несколько месяцев назад он получил прекрасный рычаг давления на меня. Два рычага, заставивших меня пойти на сделку.
На Джона будто тонна кирпичей свалилась. «Двойняшки, - подумал он с яростью. – Он имеет в виду двойняшек».
Холмс растерянно и ищуще улыбался, следя за сменой выражений на лице супруга.
- Возможно, я жалок, Джон, но моего брата не могут остановить никакие соображения морали и этики, если орудие воздействия… говоря его же словами… окажется эффективным.
Это была граница, которую Джон при всём желании не мог переступить. Предел тому, что он вообще был способен вынести. Он едва смог поверить, что Шерлок не погиб. Он допускал, что в один прекрасный день смирится с тем, что Шерлок добровольно покинул его и принёс своим поступком много горя. Но он не мог вынести предположения, что его дети, два существа, которых он любил превыше всего на свете – разве что, кроме этого приводящего в ярость блистательного неумершего человека, сидевшего напротив и не опускавшего внимательных глаз, его супруга, - были всего лишь элементами одного из проектов Большого Брата, необходимыми для успешного достижения результата.
С него довольно.
- Убирайся, - прорычал он тихо и страшно. – Немедленно убирайся. Глаза бы мои тебя не видели. Проваливай.
Шерлок продолжал улыбаться, но вид его стал совершенно несчастным.
- Разумеется, Джон, - пробормотал он. Уотсон отвернулся, чтобы не смотреть, как длинное худое тело, покрытое синяками и незнакомыми доктору шрамами, соскользнув с кровати, выпрямилось и натянуло свои отвратительные лохмотья.
Шерлок тихо отступил к двери, и Джон не смотрел, как тот уходит, он трясся от бешенства, уставившись неподвижным грозным взглядом в дверной проём. Холмс нерешительно задержался, прежде чем выскользнуть из комнаты. Доктор прежде никогда не видел детектива таким непривычно неуверенным и ненавидел произошедшую в муже перемену.
- Джон, я… я люблю тебя.
Ничего не сказав в ответ, Уотсон окатил ледяным взглядом стоящую в темноте фигуру. Шерлок закусил губу, и почти не дышал. Плечи его поникли. Он был совершенно раздавлен.
- Я люблю тебя, - снова донеслось из мрака, будто через разросшуюся между ними пропасть.
Уотсон закрыл глаза, и Холмс исчез, тихо закрыв за собой дверь.
За ночь Джону так и не удалось сомкнуть глаз. Так он и сидел в сумраке на кровати, некогда принадлежавшей Шерлоку, молча смотрел на дверь, а его душа разрывалась на части.
***********************************************
Дверь комнаты затворилась, и Шерлок привалился к ней обессиленный. Через окно проникал утренний свет. Ирен, как и следовало ожидать, уже проснулась, и полулежала на кровати в нелепой розово-пурпурной шёлковой ночной рубашке, видневшейся из-под банного халата. Она замерла, подняв взгляд от лежащего на коленях журнала, и артистично изогнула до отвращения безупречную бровь.
Она всё поняла.
- Поганец, - произнесла она и вернулась к журналу.
Шерлок зажмурился. На него навалилось неестественное спокойствие. Он отрешённо подумал, что его рассудок, должно быть, помутился от обрушившихся на него событий, произошедших с ним за тот короткий промежуток времени, что он не был в этой комнате.
Он был совершенно парализован. Но не весь. Разум заледенел, но в груди жгло огнём. Сердце бешено колотилось о грудную клетку, испытывая непереносимые муки. Тело перестало слушаться, между глаз нарастала тупая боль, которую не прогнать, сколько бы таблеток аспирина не закинуть в себя.
Земля уходила из-под ног, и он схватился за дверь в поисках опоры.
Холмс привык обрабатывать большие массивы информации, скрупулёзно запоминая малейшие оттенки звуков, запахов, цветов, вкусов и других ощущений, проникавших в мозг. Он взял в привычку отсортировывать существенные факты от несущественных. Ежедневно и ежеминутно он уверенно маневрировал в океане поступающих данных с лёгкостью утки, скользящей по глади пруда.
Следовало проанализировать последние события так же, как он делал со всеми другими. Следовало разобраться, чему следовало придавать значение, а чему нет. Он мог занять свои мысли, занося в память всё важное и избавляясь от случайного.
Но… он не мог понять, как классифицировать события только что минувшей ночи.
Со всё усиливающимся ужасом он думал, что произошедшее следует признать чрезвычайно важным.
Шерлок пытался решить, насколько эта ночь изменила всю его жизнь.
Он сильнее сжал пальцами медную ручку двери.
На него нахлынула тактильная память. Он чувствовал, как его указательный палец подрагивает, изучая губы Хэмиша, ноготок Анны, ключицу Джона.
Собраться. Надо собраться, иначе он не сможет оторваться от двери; рухнув, уже не поднимется.
И если это была самая важная ночь в его жизни, воспоминания о которой невозможно удалить, то что это значит?
Что держать на руках своих детей – это куда более важно, чем держать сестру.
Что потерять Джона – это даже более серьёзное событие, чем получить его.
