От того ли, от отцова ли неусыпного надзора выпивать стал, с постояльцами кое с какими дружбу водить. А ведь старый Бодинский постоянно твердил, что нельзя этого: дружбу водить там, где прибыль получаешь, не к добру. Иногда и мне приходилось за стойку становиться, подменяя Вильку, если он пьяный спал где-нибудь на сеннике. Я-то дружбу ни с кем не заводила - у меня работа стояла, пока я распоряжалась по хозяйству, да двое детей малых в задних комнатах плакали.
Дела шли, но не так хорошо, как хотелось мужу и его отцу.
Когда родилась третья дочка, Вильку просто перекосило. Он меня едва не избил, да повитуха не дала, кочергой на него, пьяного, замахнулась, прогнала. А мне посоветовала беречься. Муж стал чаще пить, иногда пропадал куда-то. Мне в это время приходилось заниматься трактиром, искать и платить помощницам, договариваться о закупках, следить за поставками, проверять работу и товары. Много чего ещё...
Неожиданно умер старый Бодинский. Я надеялась, что муж возьмётся за голову - теперь же он полноправный владелец, всё в его руках. Вилька радовался, как нашаливший мальчишка, которого чудом миновало наказание. Да только к добру не вышло.
Он развернулся, да только не по хозяйству. Какие-то сборища, ночные шумные гости, драки. И страшным становилось уже то, что пить он почти перестал, да только глаза горели. Каким-то сумасшедшим, жутким огнём. Он чего-то ждал, большого и радостного. Да, видно, не дождался...
Дамиан смотрел на профиль Валери с аккуратным, красивым носом, небольшим и ровным, с аккуратным лбом и крупными завитками волос, чёрным покрывалом закрывавшими подушку, остро пахнущую сеном. И в сердце тоненько звенела боль: она говорила, глядя в потолок, но ничего не видела, её голос подрагивал от слёз, а пальцы мяли край полотна, которым она укрывалась.
- Он опять куда-то исчез, а когда появился, я поняла - что-то случилось. Он молчал, только сидел как воробей на заборе по осени - угрюмый, злой, молчаливый. И обычной компании вокруг не было. Все куда-то делись. Я спрашивала, допытывалась, да он на меня не смотрел, а если зыркал, то ничего хорошего, что прежде я могла увидеть в этом взгляде, уже не было.
Пробовала его уговорить, что неприятности минутся, что всё наладится, если какая беда случилась, что всё получится... Как любая хорошая жена говорила бы, так и я. А он молчал, глаз на меня не поднимал, но столько злобы было в нём, что даже и без слов это чувствовалось. И я последний довод привела, сказала, что Плодородная с нами, и есть знак от неё - у нас ещё ребёнок будет.
Дамиан непроизвольно выдохнул, чувствуя, понимая и боясь, что дальше услышит что-то плохое: детей у Валери было только трое, а значит...
- Он сорвался, как бешеный пёс. Орал, что я негодная жена, что принесла ему только несчастья, что из-за меня у него долги... Я тогда впервые услышала о долгах. Не знала. Думала, просто не очень дело идёт, другие трактиры на себя перетягивают народ, продукты дорогие, на работников много тратим, мало ли что ещё... А он упрекал, что из троих детей ни единого сына не родила, что у меня проклятая, гнилая утроба, что таких тварей, как я поискать надо по королевству. Что как бешеных собак убивать таких надо...
Валери замолчала, громко сглотнула и зашептала срывающимся голосом:
- Он замахнулся на меня бутылью, а я, когда отступала под его напором, прихватила сковороду и подняла её. Большая, чугунная и чёрная, как копоть. Я готова была умереть на месте, но не позволить ударить себя, готова была стоять насмерть. Ведь там, в задних комнатах, спали дети, кричать не было сил, да и детей не хотела пугать. Он увидел в глазах у меня такое, что бросил бутылку, отступил, поливая бранью. И жаба я была, и уродка, и пустобрюхая, и проклятая...
Он вышел во двор, а я так со сковородой и пошла в задние комнаты, к детям, - не могла пальцы разжать. Дверь закрыла, чтобы к нам спящим не пришёл, не перебудил скандалом своим.
Валери всё так же смотрела в потолок, кусала губы, а по скуле текла чуть блестящая в полутьме слеза. Дамиан снова поднёс к губам её тонкие пальцы, и легонько стал их целовать. Женщина не отреагировала, только шумно вздохнула.
- Ночью мне стало плохо, а утром, когда пришла из села девчонка, что нянчилась с Вирой, я отправила её за повитухой, боясь встать. В доме была тишина — муж, видно, так и не возвращался. Я как раз рассказывала Наташке, где на кухне посмотреть еды, чтобы накормить всех, когда услышала, что Вилька ввалился в дом, и звук хлопнувшей за ним двери прогремел, как гром. Мне стало жутко, и старших я отправила в огород, прямо из окошка заставила выбраться.
Муж громыхал чем-то в общем зале трактира и ругался. Кажется, с ним кто-то был, но в том грохоте и погроме было не понять. Пока я, боясь встать, придумывала занятие старшим дочерям, чтобы подольше и подальше от дома, пока говорила, что делать, младшая тихо выбралась из комнаты и пошла на звуки, к отцу.
