- Я стала плести свои первые кружева!.. Сначала не понимая смысла просто повторяла волшебные, как мне казалось, движения руками, как та женщина, ставила грубые деревянные шпильки, выкладывала нити и вязала узелки. Потом увидела, что получается хоть и грубое, волокнистое и какое-то лохматое из-за плохой нити, но всё же кружево. И все эти движения перестали быть волшебством. Волшебством стало рождение красоты на подушке из сена.
Мама, когда увидела, не поверила, что это я сделала. Даже когда сестра сказала, что при ней всё дело было, и это точно моих рук дело. Но дала ещё пряжи, потоньше. И посадила в кухне, чтобы видеть, как я буду плести. Вот после этого поверила. И к моим десяти годам весь дом у нас был в кружевах из грубых ниток, даже дорожки и оконные занавески.
Валери хмыкнула весело и продолжала улыбаться, глядя в потолок.
- Но мама стала покупать мне хорошие нитки, и я плела, плела и плела. Чем больше плела, тем больше хотелось. А она продавала, когда ездила на ярмарку. И выторговывала столько же, сколько и за отцовские товары.
И конечно, когда ко мне стал проявлять внимание сынок богача, я поняла, что чего-то да стою. А уж он соблазнял!.. Не так любовью своей, как богатством, возможностью оторваться от родителей, стать самостоятельной хозяйкой. Да и красавицей я не была.
- Ты не была? - Дамиан не утерпел, погладил её кисть, что сейчас расслабленно лежала на её животе, поднёс к губам, поцеловал каждый палец. - Разве ты была другой?
- Ну что ты, Демьян! - Валери засмеялась, глянула на него. - Такой же, только моложе. Просто... Ну, у меня быстро выросла... - и она потыкала себе в бок, пониже талии. Пальцы Дамиана скользнули на это место, и в душе снова стало тепло.
Он вспомнил, как впервые увидел Валери. И именно это место, пониже спины, тогда приковало всё его внимание. Да настолько сильно, что даже вечером пришлось вызывать любовницу.
- Ты прекрасна, Валери! - прошептал принц, обнимая её именно в самом широком месте и прижимая к себе, чувствуя, какая она волнующая, какая пьянящая, желая снова целовать каждую черту её лица, каждый изгиб шеи, плеч, рук, всего её тела, но сдержался - ей нужно было рассказать всё, он ощущал это чем-то. Кажется, сердцем.
- Не смей думать плохо о себе! Это вообще может самое прекрасное в тебе. После глаз, конечно!
Он шептал это, целуя её висок, скулу, шею, плечо... Оторвался, перевёл дыхание и, пряча желание, сказал:
- Продолжай, мне очень интересно.
Она ласково улыбалась, глядя ему в глаза, нежно провела пальцами по его скуле и, снова отвернувшись к потолку, продолжила.
- Мальчишки дразнили, а девчонки... Девчонки по-разному. Кто молчал, а кто тоже издевался. Я ведь вышла за Вильку по расчёту. И не особо скрывала это. Не кричала, конечно, на всех углах, но и так понятно было, что не его краса неземная меня покорила.
Только в селе была другая, которая любила его. Может, его самого, а может, его деньги, но точно любила больше, чем я. Вилька с ней сначала миловался, и долго. А потом уж со мной стал любезничать. Та, другая, смириться не могла, житья мне не давала. Уже когда дело к свадьбе шло, приходила, скандалы устраивала, обвиняла, что разлучила я их.
- Сейчас-то я понимаю, что надо было отказаться, отступить, может, это знак Плодородной был. Но говорю же - глупая была, только сильнее вцепилась: моё, не отдам! Вилька петухом ходил - бабы из-за него дерутся.
Гордился собой, пока эта несчастная на свадьбу к нам не пришла и не устроила там безобразие. Мне кричала «что б ты сдохла!», ему «что б ты бездетным остался!». Вилькин отец не просто же богатый, от него многие зависели на селе - кому денег ссудить, кого на работу взять, кому что продать подешевле. Все ему в рот глядели. Он, конечно, такого терпеть не стал и девку вывели, а на следующий день просватали чуть не первому попавшемуся на Северной дороге, да и отдали замуж подальше, чтоб глаза её не видели.
А у нас с Вилькой семейная жизнь началась. Он сначала вроде и ничего был, довольный – хозяйство у него, трактир свой. Отец его, правда, глаз не спускал с нового дела, не то, что советовал, напрямую указывал, что делать надо, а что - нет. Муж-то мой брыкался, говорил, что сам умный и всё знает, да батька у него суровый был, спуску не давал. На меня старик одобрительно смотрел - я в дела не лезла, помалкивала, плела, из-за станочка своего не вылезая днями напролёт. Видно, старику было по душе такая невестка, чтобы молчала, под руку не лезла, своим делом занималась, деньги в дом приваживала.
В пятнадцать лет я родила Натали. Вилька радовался, как ребёнок новой игрушке, - проклятье брошенной его невесты не сбылось, он стал отцом. У меня хлопот прибавилось. И хоть была у меня девка в помощницах, потом и нянька появилась, а всё ж работать, как раньше, я уже не могла. Через полтора года Лейта родилась. Уже радости было поменьше - муж сына хотел, наследника, а тут я снова с девкой.
