Но это все было после, а пока в стране царило относительное спокойствие, и даже повсеместное недовольство магнатов приказами
Эдуард I также встретился с Филиппом III, чтобы попытаться сдвинуть с мертвой точки выполнение Парижского договора 1259 года. И ему это удалось: короли подписали очередной, теперь Амьенский договор. По его условиям французский король, наконец, возвращал английскому королю Ажене и Сентонж. Сеньоры указанных в соглашении земель должным образом принесли Эдуарду I оммаж в доминиканском соборе Нотр-Дам-д’Ажен. В подвешенном состоянии остался лишь вопрос с Керси, поскольку одновременно с английским королем на провинцию претендовал Шарль д’Анжу. Со своей стороны Эдуард I отказался от прав на три епископства — Лимож, Перигё и Каор. Поскольку права эти были весьма и весьма иллюзорными, то в целом Амьенский договор можно считать победой английской дипломатии. Эдуард возвратился в Англию в прекрасном расположении духа. С собой он привез несколько прекрасных кусков яшмы, которые приказал использовать для отделки отцовской могилы в Вестминстерском аббатстве.
Но на родине его приподнятое настроение быстро испарилось, и виной тому стало ухудшение отношений с церковью. Эдуард I всегда был благочестивым и набожным человеком — он участвовал в крестовом походе, почитал Святой престол, покровительствовал монастырям и церквям, регулярно совершал паломничества, никогда не скупился на дары святым. Король неукоснительно посещал службы, и если у него не было возможности отправиться с утра в часовню, то он обязательно компенсировал свой проступок внеочередной раздачей милостыни. По его распоряжению казначейство кормило неимущих. Верховный податель милостыни, которым в то время был некий монах Ральф, по церковным праздникам щедро раздавал подаяние, и ежегодное количество облагодетельствованных королем превышало 10 тысяч человек.
Но, хоть Эдуард I небезосновательно считал себя защитником церкви, он ясно видел несовместимость принципа верховенства королевской власти и практики постоянного вмешательства прелатов в светские дела. Рост церковного богатства и расширение иммунитетов, главенство папы в европейских делах были теми проблемами, которыми он не мог позволить себе пренебрегать. Король понимал, что наиболее эффективным и при этом самым неконфликтным способом противостоять клерикальным претензиям могло бы стать поддержание добрых личных контактов непосредственно с носителями высшего сана в церковной иерархии. Он пытался ладить и с папами, и с архиепископами Кентерберийскими — предстоятелями Англии. С наместниками Святого Петра ему это до поры до времени удавалось, однако после избрания Николая III, крайне озабоченного укреплением папской власти, прежних доверительных отношений с Римом установить никак не удавалось.
С Робертом Килуордби, архиепископом Кентерберийским, у короля серьезных разногласий не было. Именно поэтому Николай III в 1278 году добился назначения Килуордби кардиналом-епископом Порто и Руфины — епархии, расположенной недалеко от Рима. Нельзя сказать, чтобы новая епархия и новый сан были привлекательнее или почетнее, чем Кентербери. Но папу волновало совсем другое — он желал удалить из Англии прелата, имевшего несчастье разделять многие из убеждений Эдуарда I и активно сопротивлявшегося сбору папской десятины, узаконенному Вторым Лионским собором 1274 года.
Король все еще надеялся сделать архиепископом Кентерберийским своего друга и канцлера Роберта Бёрнелла, ныне пребывавшего в сане епископа Батского и Уэллзского. В этом случае светское и духовное начала в управлении страной сосуществовали бы в полной гармонии и согласии. Даже кентерберийские монахи на этот раз не возражали, но подобное назначение совершенно не соответствовало политике папы. Поэтому все аргументы болонского юриста Франческо Аккурси, отстаивавшего перед Святым престолом выбор Эдуарда I, были оставлены без внимания.
Вместо Роберта Бёрнелла папа Николай III прислал в Англию бывшего провинциального министра францисканского ордена Джона Печема (или Пекема, как иногда писалось его имя). Новый архиепископ Кентерберийский был известным богословом и пользовался авторитетом в Париже, Оксфорде и Риме. Однажды он даже вступил в диспут с великим доминиканцем Томазо (Фомой) Аквинским, защищая ортодоксальные догматы веры от еретических тенденций, в которых францисканцы и доминиканцы традиционно обвиняли друг друга.
