— Он позволил мне думать, что он мертв, — сказал Кон, его мелодичный испанский акцент превращал каждое слово в гневную тираду. — Он оставил меня наедине с этим монстром на пятнадцать лет. И он никогда не связывался со мной, ни разу. А до этого Валентин превратил нашу жизнь в кошмар, Дженни. Его постоянные бунты, его сопротивление правилам делали только хуже. Если бы он только сделал то, что сказал Доминго, хотя бы раз. Если бы он… — Кон замолчал, снова взглянув на свои пальцы, все еще поглаживающие мою грудь.
Любящий мальчик, который должен был защищать себя любым возможным способом. Мальчик, который полностью отрезал себя от своих эмоций и вообще ничего не чувствовал. И все же тот мальчик все еще был там, под этим льдом. Он присматривал за гнездом с птенцами для одиннадцатилетней девочки и не забывал посылать ей открытки из всех стран, в которых бывал. Он подарил ей открытку на день рождения, когда все остальные забыли. Он слушал ее бессмысленную болтовню и всегда относился к ней серьезно. Он никогда не осуждал ее и никогда не критиковал. Он позволил ей почувствовать, что она не одинока. Но этот любящий мальчик потерял единственного человека, которого он когда-либо любил и который когда-либо любил его. Брат, оставивший его наедине с отцом-монстром. Неудивительно, что мальчик был так одинок.
Теперь, глядя на Кона, я видела боль, затаенную глубоко внутри его, и чувствовала, что могу сделать ему подарок. Он забыл, как чувствовать, как показывать эмоции, поэтому они были резкими, травмирующими и болезненными для него.
Но я могла помочь. Хотел он моей дружбы или нет, но она была ему нужна. Ему нужно было поговорить с кем-то, кому он мог бы доверять. И этим кем-то была я.
— Много лет назад, — сказала я хрипло, — я сказала тебе, что я твой друг.
Кон взглянул на меня, и на этот раз я вообще не смогла прочитать выражение его лица, его черные глаза были бездонными. Он ничего не говорил, только пристально смотрел на меня.
— Я все еще твой друг, Кон. Тебе не нужно дистанцироваться. Тебе не нужно меня защищать. Я знаю тебя. Я знаю тебя с детства, и в тебе нет ничего, что пугало бы меня. Ты можешь доверять мне. Я здесь ради тебя.
Долгое время Кон ничего не говорил. Затем он резко наклонился и прикоснулся своими губами к моим в легком как перышко поцелуе. Его рука скользнула по моему животу, где рос наш ребенок.
— Я не причиню вреда нашему ребенку, — заверил Константин. — Я стал таким, как Доминго, чтобы выжить, но я никогда не буду таким же жутким отцом. Никогда.
— Я знаю, — просто сказала я. — Ты — не он. Ты никогда им не был.
Его ладонь, большая и теплая, покоилась на моем животе.
— Ты будешь замечательной матерью, Дженни. Я не мог бы пожелать лучшей матери для своих детей.
Волна тепла прошла через меня, все мое существо откликнулось на его похвалу, как цветок, раскрывающий свои лепестки навстречу солнцу.
— Но я не знаю, как быть матерью. Я понятия не имею, как и что я должна делать. — Это были страхи, которые терзали и угнетали меня последние месяцы.
Рука Кона поднялась и дотронулась до моей щеки, его большой палец скользнул по моей скуле.
— Ты красивая, ты успешная, ты…
Я фыркнула:
— Я не добилась успеха.
— Разве? — возразил Кон. — Ты хотела работать в благотворительности, и ты этим занимаешься. Разве это не успех? Работа, которая делает счастливой.
— Наверное, — я вздохнула, — но я так и не поступила в медицинский колледж.
— И что? Знаешь, ты можешь попробовать еще раз. Многие люди возвращаются в университет через много лет после окончания школы.
Я улыбнулась:
— Ну, моя мама всегда считала, что успех — это найти богатого мужчину. Она очень хотела, чтобы я соблазнила тебя.
Кон улыбнулся, в его глазах засверкали хитрые искорки.
— Что ж, у тебя и это прекрасно получилось. И я хотел бы, чтобы ты это делала почаще.
Я рассмеялась и выполнила его просьбу.
На следующее утро я проснулся рано, Дженни спала в моих объятиях. Все, о чем я мог думать, — это разбудить ее и погрузиться в тугое, влажное тепло ее тела. Но я не давал ей спать допоздна прошлой ночью, поэтому просто любовался ею. Дженни выглядела такой юной! Ее ресницы были густыми, нос слегка вздернутым, а губы полными и восхитительно чувственными. Она была прекрасна. Я знал, что Дженни не считала себя красивой, но она сильно заблуждалась. Ее красота, помимо природного очарования, была порождением безграничного сочувствия и бескорыстного духа.
У Дженни было доброе сердце — она всегда была такой, с тех пор как появилась в особняке и заявила, что собирается стать моим другом. Я не хотел рассказывать ей о Доминго и моем детстве, но теперь, когда я это сделал, я не жалел об этом. У меня было такое чувство, будто с моих плеч свалился груз. Даже рассказывать ей о Валентине и его возвращении было… приятно. Дженни не сердилась на меня за то, что я не сказал ей раньше.
