— Итак, отвечая на твой вопрос, папа, «зачем» я работаю. Я буду исследовать, как жизнь воспроизводится в бесконечных, видимых нами вариациях, как жизнь продолжается, а не заканчивается вместе с организмом, когда он умирает. Папа, наука, которой я буду заниматься, — это изучение самой жизни.
Я возвращаюсь в свою лабораторию после обязательного инструктажа по технике безопасности, сквозь окна пробивается тусклое солнце, оно на удивление хорошо освещает комнату. И все-таки Королевский колледж — далеко не labo с ее высокими потолками и просторным, ярко освещенным залом, где хватает места для двадцати исследователей, одновременно ведущих каждый свой проект, а за всем этим наблюдает Жак. Хватит, говорю я себе. Если я принимаю собственное призвание, о котором объявила папе, и предстоящую жизнь в Лондонском Королевском колледже, пора перестать сравнивать свою новую, и многообещающую, ситуацию с прошлой, недоступной. Нельзя стремиться к несбыточному, нужно проложить новый путь.
Что может быть более новаторским, чем применение моих знаний и навыков физика-химика к квинтэссенции биологического материала, спрашиваю я себя. Что может быть прогрессивнее, чем принять вызов Шредингера? Всего за пару недель, проведенных в Королевском колледже, мне стало понятно, почему Рэндалл хочет сосредоточиться на этом захватывающем исследовании, как бы он ни сформулировал задачу. Не хотелось бы только участвовать в гонке. Торопиться ради того, чтобы опередить других — неверный мотив для научной работы.
Прикрепив к лабораторному халату дозиметр, устройство для отслеживания радиационного воздействия, выданное мне на тренинге, я поворачиваюсь к Рэю Гослингу, моему ассистенту. Он рассматривает эскиз наклонной микрокамеры, который я недавно нарисовала. Я надеюсь, что такой подход позволит получить снимки с необычных ракурсов и беспрецедентные изображения.
— Что думаете?
— Я думаю, это чертовски великолепно! — оборачивается он ко мне в восхищении.
У меня, видимо, брови на лоб поползли от его слов, потому что он тут же восклицает:
— Простите!
— Пожалуйста, не извиняйтесь, Рэй. Я долго работала в лаборатории, полной чертыхающихся французов. Они не следят за языком из-за присутствия женщин, — со смехом отвечаю я, и это его успокаивает. Я не хочу разводить с Рэем церемонии, хочу поделиться с ним тем чувством товарищества, которое довелось испытать мне. И не хочу, чтобы мой пол этому мешал.
— Не потому, что вы женщина, — говорит он, краснея на последнем слове. Забавно, что ученый, к тому же врач по образованию, может так стесняться, когда речь заходит о базовых биологических различиях. Я и сама такая.
— Нет? — со смешком уточняю я.
— Это потому, что вы такая респектабельная.
Что? Я сражена. О чем он, черт возьми? Я ничего рассказывала ему ни о своей семье, ни о ее истории; хотя нас учили гордиться своими еврейскими корнями и успехами семьи Франклин, но также нас учили молчать об этом.
— Ваша речь выдает, где вы выросли. Вы даже учились в школе Святого Павла, — говорит он. — Вы практически аристократка. Из-за этого я стараюсь следить за языком.
Не знаю, что и думать. Во Франции мое социальное положение было неважно из-за статуса иностранки, так что я давно уже не задумывалась о классовых различиях, пронизывающих английское общество. Но без сомнения, в моей лаборатории их быть не должно. Я хочу свободно и комфортно обмениваться идеями и продуктивно работать.
Впервые в жизни я придумываю, как пошутить, чтобы разрядить обстановку и избежать повторения подобной ситуации в будущем.
— Черт возьми, я не хочу, чтобы ты так держался со мной, — улыбаюсь я.
Пораженный Рэй хохочет:
— Боже, от вас это звучит уморительно. Вот уж не думал, что услышу такое из ваших уст.
— Может, больше и не услышите, — смеюсь я вместе с ним. — Но я не хочу, чтобы вы обдумывали каждое слово из-за подобной чепухи. Мы охотимся за чем-то, гораздо более важным, чем мы сами и глупые классовые различия — реальные или воображаемые. Идет?
— Идет, — отвечает он, заразительно улыбаясь.
— Итак, без оглядки и за работу?
— Без оглядки, — кивает он.
— Прежде чем мы обсудим дизайн микрокамеры, давайте на минутку вернемся к прошлому?
— Конечно.
— Вам удалось получить лучшее на сегодняшний день изображение ДНК, и, каким бы фрагментарным и туманным оно ни было, я вам аплодирую. Интересно, что в нем есть намеки на кристаллическую структуру материалов ДНК, — я указываю на рентгеновский снимок, который он сделал несколько месяцев назад, но повторить этот успех не смог. У него лишь начальные навыки рентгеноструктурного анализа, ведь он самоучка, но я собираюсь обучить его. — Но для того, чтобы уточнить реальное пространственное строение и, разумеется, структуру, нам нужно больше данных. Намного больше. А значит, больше снимков — еще более четких, и затем множество вычислений, чтобы увидеть, сможем ли мы получить трехмерную структуру из двумерных изображений.
