Внезапно боль пронзает мой живот. Я обхватываю себя руками и падаю на пол в агонии. Подо мной растекается лужа крови, но я думаю лишь о том, что коллеги не должны увидеть меня в таком состоянии. Я заставляю себя встать, хватаю длинное пальто, чтобы скрыть кровь, и практически ползком спускаюсь по пяти лестничным пролетам на улицу. Ловлю такси и прямиком в больницу Университетского колледжа.
Очаровывает ли Дона первозданная красота Женевы так же, как и меня? Не затронутый войной, этот город сияет. Элегантные старинные здания гармонично соседствуют с новыми постройками, а на фоне горизонта возвышается заснеженный Монблан. В центре города раскинулось глубокое и обширное Женевское озеро, усеянное парусниками и соединенное с рекой Роной, которая извивается через весь город. Неудивительно, что этот блестящий город был выбран для Женевской конференции, где лидеры Великобритании, Америки, Советского Союза и Франции обсуждали вопросы мира. Город буквально дышит порядком и надеждой.
Дон и я стоим рядом, опираясь на ограждение набережной лазурного Женевского озера. Почему-то здесь этот общительный и спокойный американец кажется мне еще привлекательнее, чем в Лондоне, и я рада, что именно он, из всех коллег, поехал со мной на конференцию по вирусам. Я надеюсь, что он с радостью вызвался в поездку не только ради выступления ключевого докладчика доктора Джонаса Солка, открывшего вакцину от полиомиелита.
— Дон, я так признательна вам за то, что вы предложили мне обратиться за финансированием в Национальный институт здравоохранения США. Надо было поблагодарить раньше. Без вас мне бы это и в голову не пришло. А теперь — посмотрите на нас!
Я уже не верила, что Национальный институт здравоохранения США хотя бы ответит на мое письмо, когда в прошлом месяце пришел толстый пакет, предлагающий нам 10 000 долларов в год. Теперь, с американскими деньгами наряду со средствами Совета по сельскохозяйственным исследованиям и Совета по медицинским исследованиям, моя группа обеспечена финансированием. Уверенность, что Аарону, Кену и Джону обеспечено устойчивое будущее на ближайшее время и что они смогут продолжить нашу работу, умиротворяет меня. Особенно на фоне того, что я сейчас знаю.
— Вы шутите? — отвечает он с симпатичным американским акцентом. — Это меньшее, что я мог сделать для вас и коллег. Вы приняли меня в вашу лабораторию с распростертыми объятиями, и это был самый плодотворный опыт в моей карьере. Вспомните статьи, которые мы с вами опубликовали!
— Наши навыки и знания дополняют друг друга, не так ли?
Дон кивает, а затем улыбается мне.
— Отсюда великолепный вид. Спасибо, что уговорили прогулять первую лекцию и посмотреть город. Я знал, что вы смелая, но что вы можете быть бунтаркой? Даже не догадывался.
— Дон Каспар, знали бы вы, на что я еще способна, — отвечаю я, встряхивая волосами. Странно, как близость смерти освобождает от общепринятых правил. Я не могу вспомнить ни одного случая в моей жизни, когда я бы флиртовала так открыто.
Дон понятия не имеет, насколько я откровенна. На самом деле никто не понимает, на что я могу пойти ради науки и жизни. После апрельского кровотечения и двух недель в Университетской клинике Лондона, мой хирург сообщил, что с левой стороны в тазу у меня образовалась новая раковая опухоль и что больше ничего поделать нельзя — только молиться. Я вышла из себя из-за его покровительственного и категоричного тона, а когда остыла, то впервые с момента постановки диагноза «рак» впала в отчаяние. И не столько из-за неизлечимости моей болезни, сколько из-за того, что наука оставила меня, когда я больше всего в ней нуждалась. Наука — мой надежный спутник, призма, через которую я вижу мир, моя вера — не смогла помочь мне.
