Боль пронзает руку, а затем живот, и я внезапно просыпаюсь. Я с усилием открываю глаза. Надо мной склонилось незнакомое лицо. Молодая женщина со светлыми волосами в накрахмаленной белой шапочке и белом платье. Она всматривается в меня, а затем меняет пакет, висящий на металлическом штативе рядом со мной. Что, черт возьми, происходит?
Холодная жидкость пульсирует в моей руке, и забвение приходит вместе с ней. Веки становятся невыносимо тяжелыми, и как будто издалека я слышу, вопрос женщины:
— Как вы себя чувствуете, мисс Франклин? — и снова все погружается во тьму.
Когда я выныриваю из темноты, яркий свет уже погас, вокруг серые тени. Я осмеливаюсь открыть глаза и — впервые сама не знаю за какое время — понимаю, где я: в больнице. Пазл складывается, и я вспоминаю, что только что перенесла операцию, мне удалили опухоль в животе, которую нашел доктор Линкен. И вместе с опухолью хирург удалил фантазии о беременности, которые мелькали в каком-то отдаленном, неопределенном будущем.
Я снова слышу голоса, кажется, говорят в коридоре, за дверью палаты. Мужские, женские, тихие и громкие — все они так смешались, что я не могу разобрать ни слова. Затем из этого хаоса проступает один, незнакомый мне голос. Может, это хирург?
— Две опухоли. Одна на правом яичнике, размером с крокетный мяч. Другая на левом яичнике, размером с теннисный мяч.
Это хирург говорит обо мне? О том, что он нашел внутри меня?
Кто-то задает вопрос, но очень неразборчиво, зато я четко слышу ответ хирурга.
— Мы не знаем, что их вызвало, но у многих ученых и других сотрудников, работающих с радиацией, обнаружены опухоли, и мы не можем исключить связь, хотя на данный момент это чисто эмпирически наблюдаемые совпадения. Именно поэтому их обязали проходить ежегодные медицинские осмотры.
Я не могу разобрать, что он говорит дальше из-за плача мамы. Это само по себе не расстроило бы меня — она то и дело плачет — но затем я слышу, как к ней присоединяется стоическая тетя Мейми. От жалости к себе и страха я сама почти плачу, но тут слышу ворчание папы:
— Хватит! Давайте послушаем.
Я понимаю, что он сказал это не мне: семья даже не знает, что я слышу их из-за закрытой двери больничной палаты. Они даже не догадываются, что я очнулась, иначе кто-нибудь сидел бы рядом с мной. Но папины слова действуют на меня как приказ, и слезы тут же прекращаются. И я слушаю дальше.
— Печально наблюдать это у такой прекрасной и молодой женщины, но ради этого и проводятся регулярные медосмотры ученых. Мистер и миссис Франклин, мне очень жаль, но у вашей дочери рак.
— Вы словно ангел-хранитель, прилетевший в последний момент перед катастрофой спасти меня, — смеясь, говорю я Энн, когда мы входим в симпатичный коттедж, предоставленный нам на выходные Криками. Фрэнсис предложил его с оговоркой «только если ваш высококлассный ум выдержит несколько дней в условиях второго класса». Я не могу удержаться и добавляю: — Хотя я, конечно, не верю в ангелов.
— Разумеется, — смеется она в ответ. — Но вы преувеличиваете мою помощь, Розалинд. Честно говоря, мне приятно провести с вами несколько дней в этой идиллии. Ведь я скучала по вам, и через неделю возвращаюсь в Америку. А если долгие выходные помогут вам восстановить силы, ну, тогда это просто бонус.
Слова Энн звучат уверенно и беззаботно, но я вижу, что фраза тщательно продумана, чтобы я чувствовала себя не такой развалиной — я пережила не одну, а две операции — а прежней Розалинд. Исследовательницей, которая работала круглосуточно, чтобы добиться самых точных результатов. Альпинисткой, которая подталкивала других к покорению легендарных вершин по всей Европе. Гостеприимной хозяйкой, которая предлагала гостям их любимые угощения, когда они ее навещали, будь то паштет из анчоусов, итальянский кофе или особое печенье. Я снова стану той Розалинд.
Хотя я насквозь вижу, как Энн выставляет нашу поездку вылазкой двух подруг, а не терапией, я ценю ее усилия и подыгрываю ей. Какое облегчение вести себя нормально по прошествии бесконечных недель, когда мама и тети суетились вокруг меня после двух операций. Когда Энн приехала за мной, мне казалось, что я буквально задыхаюсь в доме родителей. Ее предложение уехать вместе было похоже на спасательный круг.
— Я благодарю вас не за организацию отдыха, — отмахиваюсь я и осторожно опускаюсь на роскошный коричневый кожаный диван перед камином. — Я имела в виду другое. Спасибо, что спасли меня от семьи.
Энн смеется над моей шуткой, и я вместе с ней, хотя от смеха у меня болят швы и весь живот. Впервые почти за два месяца меня охватывают легкость и надежда, хотя тело еще не до конца восстановилось. Бесконечное волнение и суета мамы в эти долгие дни в родительском доме угнетали и не очень-то способствовали выздоровлению. Я вылечусь скорее вопреки, чем благодаря матери, какими бы благими намерениями она ни руководствовалась.
— Родители стараются ради вас, — говорит Энн, защищая их по привычке и из уважения.
