Болезнь отступила не сразу. Лихорадка нарастала, воздух вокруг меня мерцал, как над раскаленным асфальтом. Я говорила себе, что надо ехать в больницу, что мой разум, как и все тело, плавится, но мысль была как ветка, несущаяся по волнам в пору Всемирного потопа. Я замерзала и куталась в одеяла, я горела заживо и раздевалась догола, пот кристаллизовался на моей коже. В худшие моменты я тянула руку к другой половине постели, нащупывая там контуры своего лица. Кажется, я много раз звала жену, хотя как громко я ее звала и звала ли вообще – этого я никогда не узнаю. Кажется, шел дождь, потому что снаружи что-то влажное било в окно, волнами. На пике лихорадки мне чудилось, что это шум прилива, что я тону в океане, выпадаю из жара и света и воздуха. Меня мучила жажда, но, когда я попыталась напиться воды из своей дрожащей ладони, меня снова стошнило, мышцы болели от рвотных спазмов. Я умираю, подумала я, вот и все.
–
Я проснулась в слабом свете утра, кто-то негромко стучал в мою дверь, окликал меня по имени. Анеле.
– Вы здоровы? – спросила она сквозь дерево. – Мы все очень за вас беспокоимся. Вы уже два дня не приходили на ужин.
Я не могла пошевелиться.
– Зайдите, – сказала я.
Дверь распахнулась, я услышала, как Анеле резко втянула в себя воздух. Позже я поняла, что вызвало такую реакцию: жаркая, кисло пахнущая комната. Вонь лихорадки, застоялого пота, рвоты, слез.
– Да, – сказала я, – я болела.
Она подошла к постели – великодушный поступок, учитывая вероятность заражения.
– Вам – может быть, позвать Эдну? – спросила она.
– Если бы вы дали мне стакан воды, – сказала я. – Была бы очень вам благодарна.
Она как будто растворилась – но вернулась со стаканом.
Я сделала глоток, и впервые за эти дни желудок не зашевелился, а только заурчал от голода. Я осушила стакан, и, хотя он не утолил мою жажду, я почувствовала, как человеческий облик постепенно возвращается ко мне.
– Еще, пожалуйста, – попросила я, и она снова наполнила стакан.
Я прикончила второй и воскресла.
– Не стоит звать Эдну, – пробормотала я.
– Как скажете, – согласилась она. – Дайте знать, если вам что-то понадобится.
– Письма не приходили? – спросила я. Весточка от жены меня бы подбодрила.
– Нет, ничего не было, – ответила она.
В тот же день я села за роман. Ноги еще тряслись, и в груди что-то странно свистело, но я писала короткими периодами и по большей части чувствовала себя неплохо. Художница наведалась в мою хижину, постучала в дверь. Вторжение напугало меня, но она что-то сказала и предложила мне коробочку с лекарством. Я не взяла. Что же такое скрывает от меня мой разум, забывая ее слова?
Она сказала что-то еще и снова тряхнула передо мной коробочкой. Я взяла. Она протянула руку и дотронулась до моего лица. Я дернулась, но ее пальцы были сухими и прохладными. Она прошла вниз по ступенькам, к берегу озера, и там наклонилась, подняла что-то с травы, бросила в воду.
Я протолкнула одну таблетку сквозь фольгу и рассмотрела ее. Продолговатая, без букв и цифр, красновато-оранжевая и немного лиловая и синяя и зеленоватая, если повернуть иначе, а когда я поднесла ее к свету, сделалась белой, как аспирин. Я выбросила коробочку в мусор, таблетки в унитаз – они плавали по чаше, словно головастики, а потом я спустила воду, и они скрылись из виду.
–
Окрепнув, я начала гулять вокруг озера. Оно оказалось больше, чем было с виду, и даже отшагав час, я одолела малую часть его периметра. На третий день таких прогулок я шла два часа и обнаружила бухту с полузатопленным каноэ, плававшим в полосе прибоя. Легкое движение воды вынуждало каноэ чуть-чуть покачиваться – напомнило мне о том, как кроны деревьев колебались под натиском ветра в пору лагеря герлскаутов. Шух-шух-шух-шух.
Тот лагерь герлскаутов моего детства тоже располагался на озере. Может, на другом берегу того же озера? Если я прошагаю достаточно далеко, наткнусь ли я на пирс, где окончательно определились мои предпочтения – определились и были высмеяны знобким осенним вечером? Обнаружу ли я ту романтическую, ужасную идиллию? Эта мысль не приходила мне до сих пор в голову – я все время думала, что то было другое озеро, где-то выше в горах – но ритм воды и воспоминание о деревьях, видимо, подтверждали: я вернулась в место из моего прошлого.
Тут-то я и вспомнила, как однажды заболела в лагере. Как я могла это забыть? Одно из невыразимых наслаждений постояльства: внезапно памяти разрешено тебя настигнуть. Я вспомнила, как вожатая смерила мне температуру и прищелкнула языком при виде результата. Вспомнила свое отчаяние. Здесь, на берегу, отчаяние ощущалось с полной ясностью, словно я десятилетия искала этот сигнал и наконец очутилась в зоне приема мобильной связи.
Я прошла еще немного и заметила на прибрежных камнях что-то красное. Опустилась на колени и подобрала стеклянную бусинку. По виду – оторвалась от браслета герлскаута. Наверное, она довольно долго пробыла в воде и ее вымыло на берег специально для меня.
Я сунула бусину в карман и пошла обратно в свой домик.
