Наутро вожатые сказали мне, что я во сне убрела глубоко в лес. Они оставили меня отдыхать, а когда я снова проснулась, лихорадка завладела мной. Так жестоко было пробуждение, что оно спровоцировало иммунную реакцию, мобилизацию антител, которые сражались с новой информацией, словно войско в средневековой битве. Я лежала, воображая сценарий разговора, который они все вели, пока я уходила все глубже и глубже в лес. Я спала, и мне снилась полная комната сов, которые отрыгивали на пол погадки, а внутри погадок – кроличьи черепа. Я проснулась, заметила длинные царапины на обеих руках. Ветки деревьев? Собственные ногти? Никто не объяснил мне.
Однажды, проснувшись, я увидела в дверях чье-то тело, подсвеченное мягким осенним сиянием.
– Прости, – сказала она. – Ты заслуживала лучшего, чем это. Лучшего, чем…
За ее спиной послышалось бормотание, и дверь захлопнулось. Потом взрослые посовещались в соседней комнате о моей «ситуации» и пришли к выводу, что я еще не готова к жизни в лагере, во всяком случае, в этом году.
На следующий день миссис З. рано утром повезла меня вниз с горы, в родительский дом. Там я много дней засыпала и просыпалась, настаивая на том, чтобы проделывать это в спальном мешке на полу моей комнаты. А когда температура упала, я подтащила свое трясущееся тело к туалетному столику, заглянула в зеркало и впервые увидела, кого искала.
Выйдя к ужину в столовую, я заметила, что Лидии нет. Для нее даже не положили прибор.
– Где Лидия? – спросила я.
Анеле нахмурилась.
– Уехала, – ответила она.
– Уехала?
Анеле старалась быть доброй, это я видела.
– Наверное, она устала, приболела немного, вот и уехала раньше срока. Вернулась в Бруклин.
– И расстроилась, – добавил Диего. – Она сильно расстроилась. Из-за кролика.
Художница резала кусок мяса, настолько недожаренный, что мне бы показалось небезопасным его есть.
– Ладно, – проговорила она, голос горловой, внятный. – На такое, я думаю, способен не каждый.
Мой бокал опрокинулся, хотя я не помнила, в какой момент он накренился. Пятно расползалось прочь от меня, предсказуемо похожее на кровь.
– Что вы сказали? – спросила я Художницу.
Она оторвала взгляд от вилки, на которой висел кусок говядины, капая кровью в ее тарелку.
– Я сказала: «На такое, я думаю, способен не каждый».
Первая фраза из ее уст, которая задержалась в моем разуме, как полагается речи. Она сунула мясо промеж своих губ, вглубь, начала жевать. Я слышала сокрушающую, рвущую мощь ее челюстей так отчетливо, словно она перегрызала мне горло. Холод пробежал по моей спине пониже лопаток, словно вновь надвигалась лихорадка.
– Это – это откуда-то? – спросила я. – Эта мысль? Из шоу или…
Она положила вилку на тарелку и проглотила еду.
– Нет. Вы меня в чем-то обвиняете?
– Нет, я только…
Лица вокруг смущенно хмурились, лоснились тревогой. Я встала, отодвинулась от стола. Когда я со скрежетом подтолкнула стул на место, всех передернуло.
– Не бойтесь, – сказала я им. – Уже нет. Больше нет.
Я выскочила из комнаты, за дверь отеля, скатилась по ступенькам, упала на землю, вскочила. За моей спиной сбегал по ступенькам Бенджамин.
– Стойте! – кричал он. – Вернитесь! Дайте я…
Я повернулась и помчалась к деревьям.
В царстве разума и здравого смысла казалось логичным, чтобы что-то имело смысл безо всякой разумной причины (естественный порядок вещей) или не имело смысла по какой-то разумной причине (продуманный узор обмана), но казалось извращением, чтобы что-то не имело смысла безо всякой на то причины. Что если ты колонизируешь собственный разум, а когда войдешь внутрь, мебель там прибита к потолку? Что если войдешь внутрь и, дотронувшись до мебели, поймешь: это всего лишь картонные макеты, они падают от прикосновения твоих пальцев? Что если войдешь внутрь, а там вовсе нет мебели? Что если войдешь внутрь, а там только ты, сидишь на стуле, перекатываешь яйца и смоквы в корзине, поставив ее на колени, мурлычешь песенку? Что если войдешь внутрь, а там нет ничего совсем, и тут дверь захлопывается и ее запирают снаружи?
Что страшнее: быть запертой вне собственного разума или внутри него?
Что хуже: писать избитый сюжет или быть им? Как насчет – быть даже не одним таким сюжетом?
В последний раз я дошла до своего домика и добавила наконец свое имя к табличке над столом.
Заметки к роману и ноутбук я выбросила в озеро. Когда затих плюшевый плеск воды, я услышала другой звук: смеялись девочки. Или это были всего лишь птицы.
