В первую ночь, когда я вернулась домой, Пол встает в проходе спальни, широкие плечи ссутулены, спрашивает, где ему лечь.
Со мной, отвечаю я, как будто сам вопрос нелеп. Запри дверь, велю я, и ложись в постель.
Дверь заперта.
Запри еще раз.
Он выходит, и я слышу приглушенные щелчки – проверяет, поддается ли дверная ручка. Возвращается в спальню, откидывает одеяло, зарывается в постель рядом со мной.
Мне снится вторник. Мне снится вторник от начала до конца.
Когда тонкий утренний луч вытягивается поперек кровати, Пол спит в кресле в углу комнаты.
– Что ты делаешь? – спрашиваю я, сбрасывая стеганое одеяло. – Почему ты там?
Он вскидывает голову. Под глазом у него набухает темно-сизый синяк.
– Ты кричала, – говорит он. – Ты кричала, и я пытался обнять тебя, а ты врезала мне локтем в лицо.
Тогда я впервые плачу – по-настоящему.
– Я готова, – говорю я своему черно-сизому отражению. Пятница.
Я наполняю ванну. Из пятнистого крана бьет слишком горячая вода. Я снимаю со своего тела пижаму, она падает на плитки пола, как сброшенная кожа. Мне почти что кажется, будто, глянув вниз, я увижу клетку собственных ребер, влажные воздушные шары легких.
От ванны поднимается пар. Я вспоминаю маленькую себя, как я сидела в отеле, в горячей ванне, крепко прижав руки к туловищу, покачиваясь с боку на бок в бурлящей воде. «Я – морковка! – крикнула я женщине, вероятно, моей матери. – Добавь соли! Добавь горох!» И со своего кресла она подалась ко мне, изогнув пальцы, словно сжимала в них рукоять, пародия на шеф-повара с черпаком в руке.
Я шлепаю в ванну изрядный сгусток пены.
Сую ногу в воду. Мгновение – сверкающий жар, пронзающий меня насквозь, как стальная проволока рассекает ком влажной глины. Я резко вдыхаю, но не останавливаюсь. Вторая нога – уже не так мучительно. Руки на бортиках ванны, я погружаюсь. Вода причиняет боль, и это хорошо. Химикаты, составляющие пену, жгут, и это еще лучше.
Я пробегаюсь пальцами ног вдоль крана, шепча себе что-то; приподнимаю обеими руками груди, посмотреть, как высоко они могут торчать; ловлю свое отражение в запотевшем изгибе нержавеющей стали, наклоняю голову. На дальнем конце ванны вижу тонкие чешуйки красного лака, отвалившиеся с кончиков моих ногтей. Я чувствую себя легкой, плавучей, бестелесной. Вода подступает к краям, ванна переполняется. Я выключаю кран. По ванной разносится неприятное эхо.
Я слышу, как открылась дверь дома. Замираю, потом слышу, как звякнули ключи на тумбочке в коридоре. Пол входит в ванную.
– Привет, – говорит он.
– Привет, – говорю я. – У тебя встреча была.
– Что?
– Деловая встреча. Ты в костюмной рубашке.
Он смотрит вниз, себе на грудь. Да, говорит он медленно, как будто до той минуты не верил в существование своей рубашки. Вообще-то я ходил смотреть квартиры, добавляет он.
– Я не хочу переезжать, – говорю я ему.
– Тебе нужно подобрать другое место! – Он произносит эту фразу твердо, весь день ее репетировал.
– Мне ничего не нужно, – возражаю я. – Я не хочу переезжать.
– По-моему, оставаться тут плохо. Я бы помог тебе найти другую квартиру.
Я оттягиваю от черепа волосы, замотанные во влажную простыню. Плохо для кого?
Мы таращимся друг на друга. Другая моя рука лежит на груди. Я роняю ее.
– Вынь затычку, будь добр, – прошу я.
Он становится на колени в холодную лужицу возле ванны. Расстегивает рукав у запястья и начинает заворачивать его аккуратным тугим валиком. Сует руку, обходя мои ноги, в воду, все еще пенящуюся пузырями, на самое дно. Сгустки пены цепляются за скатку ткани выше его локтя. Я слышу барабанную дробь его пальцев – синкопу – он нащупывает цепочку из бусин, наматывает на пальцы, тянет.
Негромкое чмокание. Пузырь воздуха лениво прорывает поверхность воды. Пол вытаскивает руку, мимолетно коснувшись моей кожи. Меня подбрасывает, подскакивает и он.
Мое лицо вровень с его лодыжками, когда он стоит. На коленях его брюк – мокрые пятна.
– Ты давно не бывал у себя дома, – говорю я. – Я не хочу, чтоб ты думал, будто должен каждую ночь проводить здесь.
Он хмурится. Мне это нетрудно, говорит он. Я хочу помочь. Он выходит в коридор.
Я сижу тут, пока вода не стекает до конца, пока не исчезает в серебристом устье последний молочный завиток, и где-то в глубине меня возникает странная дрожь. Позвоночнику нечего так бояться. Отступая, пузыри оставляют странные белые полоски на моей коже – она выглядит как рубчатый от прилива песок на окаемке пляжа. Я чувствую тяжесть.
Проходят недели. Женщина-полицейский, выслушавшая в больнице мое заявление, звонит и говорит, что, возможно, вызовет меня на опознание. Голос ее великодушен, избыточно громок. Позже она оставляет на автоответчике краткое сообщение: являться не надо. Не тот человек. Того нет.
– Может быть, он сбежал из штата, – говорит Пол.
Я держусь в стороне от себя. Пол тоже держится в стороне. Трудно сказать, кто из нас больше напуган, я или он.
– Надо что-то делать, – говорю я однажды утром. – С этим, – жестом я указываю на пространство перед собой.
Пол поднимает голову – он ел яйцо.
– Да, – соглашается он.
