Я смотрю вниз, на свои ноги, потом вверх, на пустую стену, потом снова на него. Даже не пытаюсь заговорить: искра слов умерла так глубоко в моей груди, что их не вытолкнуть даже на выдохе.
– Ты хотела, – продолжает он. – Ты хотела, хотела и хотела. Была неисчерпаема. Колодец, который никогда не пересыхал.
Я рада бы ответить, что помню, только вот я не помню. Я могу вообразить движущиеся члены и рты, прижимающиеся к ртам, но я не помню их. Не могу припомнить, чтобы когда-то чувствовала жажду.
Я сплю, долго, жарко, окна открыты, хоть и зима. Пол спит у стены и не шелохнется. Голоса не вмешиваются, сейчас нет, но я все же различаю их. Они проплывают у меня в голове, как молочай. Я Самуил, думаю я. Точно. Я – Самуил. Господь воззвал к нему в ночи. Они взывают ко мне. Самуил ответил: «Да, Господи». Я не имею возможности ответить моим голосам. Не имею возможности сказать им, что я их слышу.
Я слышу, как открывается, а потом закрывается дверь, но не поворачиваю головы. Я таращусь на экран. Оргия, сейчас. Пятая. Десятки голосов, слишком много, не сосчитать, накладываются, переплетаются, теснятся в воздухе, переполняют его. Они тревожны, они похотливы, они смеются, они говорят глупости. Блестит пот. Неудачно размещенные лампы накаливания отбрасывают тени, порой разрезая те или иные тела на гладкую кожу и каньоны тьмы. Снова целы. Снова разрезаны.
Он садится рядом со мной, под его весом подушка проваливается, и я почти падаю на него. Я не свожу глаз с экрана.
– Эй! – окликает он меня. – Ты в порядке?
– Да.
Я плотно переплетаю пальцы, костяшки выстраиваются в ряд. Это церковь. Это шпиль[21].
Он откидывается к стене и наблюдает. Смотрит на меня. Легонько касается моей лопатки, натыкается на лямку бюстгальтера, проводит пальцем по изгибу под эластичной лентой. Нежно, снова и снова.
Женщина в центре мужского хоровода тянется вверх, над своей головой, очень далеко вверх. Она думает об одном из этих мужчин, о том, который наполняет ее, возвращает ей полноту. Недолго думает об освещении, потом ее мысли вновь возвращаются к нему. У нее занемела нога.
Пол шепчет мне в ухо.
– Что ты делаешь? – спрашивает он.
– Смотрю, – говорю я.
– Что?
– Смотрю. Разве не это мне следует делать? Смотреть вот это?
По тому, как он затих, я догадываюсь: он думает. Потом протягивает руку, накрывает своей ладонью мои – мою церквушку.
– Эй! – зовет он. – Эй! Эй!
Один из мужчин болен. Он думает, что умрет. Он хочет умереть.
Тела соединяются, разъединяются, подрагивают мышцы, движутся руки.
В мозгу женщины ленточка света натягивается, провисает и натягивается снова.
Женщина смеется. Она взаправду кончает. В первый раз, когда мы поцеловались, Пол и я, на моей кровати, в темноте, он почти обезумел, гудел от избытка энергии, а сетчатая дверь хлопала на ветру. Потом он сказал мне, что ждал так долго, так долго, чуть из кожи своей не выпрыгнул.
Я не замечала, что плачу, пока Пол не встает, поднимая меня вместе с собой, тянет меня с дивана. А на экране жемчужный изгиб спермы крест-накрест пересекает торс смеющейся женщины. Я встаю – легко. Пол держит меня, касается моего лица, и его пальцы влажны от натуги.
– Ш-ш, – говорит он. – Ш-ш, прости меня, – говорит он. – Не надо это смотреть, мы вовсе не обязаны.
Он запускает руку мне в волосы, другой рукой обхватывает за талию.
– Ш-ш, – говорит он. – Я не хочу никого из них. Я хочу только тебя.
Я цепенею.
Только тебя, повторяет он. Он крепко меня обнимает. Хороший человек. Он повторяет: Только тебя.
– Ты не хочешь быть здесь, – отвечаю я.
Половицы дрожат: огромный грузовик заслоняет переднее окно. Пол не отвечает.
Он сидит тихо, излучая вину. В доме темно. Я целую его в губы.
– Прости, – произносит он. – Мне так…
Теперь мой черед шикать. Он осекается, смолкает. Я целую его – жестче. Снимаю его руку с моей талии, перекладываю на бедро. Ему больно, я хочу прекратить эту боль. Целую его снова. Провожу двумя пальцами по восставшему члену.
– Пошли, – говорю я.
Я всегда просыпаюсь первой. Пол спит на животе. Я сажусь и потягиваюсь. Осматриваю порванное одеяло. Солнечный свет струится сквозь занавески. Едва ли я смогу уснуть при таком ярком свете. Я встаю. Он неподвижен.
Я прохожу через комнату и беру камеру. Отношу ее в гостиную. Перематываю кассету, она жужжит и ноет, возвращаясь к началу.
Я вставляю кассету в проигрыватель. Пробегаюсь пальцами по кнопкам, словно пианистка, выбирающая, с какой клавиши начать. Нажимаю – белая рябь, потом экран чернеет. Дальше – неподвижная диорама моей комнаты. Смятые простыни, с брызгами голубого узора, не заправлены. Быстро перематываю вперед, быстро перематываю вперед, проскакивая минуты пустоты, не удивляясь тому, как легко они исчезают.
