Потихоньку Машка повернулась к нему лицом, вдохнув запах тела и парфюма. Потом пододвинулась ближе, пока не уткнулась лицом в его плечо. И закрыла глаза, чувствуя тепло кожи, едва сдерживаясь от желания потереться об нее щекой и носиком, коснуться губами, пощекотать ресницами. Сафронов даже не шелохнулся. И она, будучи уверенной, что он спит, осмелев, прижалась щекой к его плечу, прильнула телом к его руке, коснувшись пальцами ладони, и закрыла глаза. И конечно, она даже не предполагала, что Сафронов не спал, а смотрел в темноту и улыбался. Он мог бы сейчас обернуться и заключить Машу в объятия. Он желал этого, но, верный данному слову, сдерживал себя. К тому же не хотел воспользоваться ее нетрезвым состоянием. Зато теперь твердо знал: она чувствует то же, что и он. Их притяжение взаимно, а значит, ничего не сможет ему помешать.
Но не сейчас, не сегодня. Сафронов чувствовал, как расслабляется ее тело, как она засыпает. Стараясь не потревожить, мужчина повернулся на бок… Она пошевелилась, протестуя, что-то забормотала во сне, уткнувшись в его грудь. А он, почти не касаясь ее лица, убрал волосы и коснулся губами щеки — там, где, по его мнению, рождались ямочки, сводившие его с ума.
Машка сидела на табуретке за столом, скрестив ноги по-турецки, и, обхватив обеими руками большую чашку кофе, дула на нее, пытаясь остудить. Пить горячий кофе в такую жару казалось самоубийственным, но без кофе Маша не могла. Взлохмаченные волосы, которых сегодня еще не касалась расческа, обрамляли ее лицо. Короткие шорты в мелкий цветочек из-за длинной растянутой футболки с широкой горловиной были почти не видны. Зато на всеобщее обозрение выставлялась татуировка на плече и стройные загорелые ножки.
Сидя с самым независимым видом, сонная и неумытая, она старательно не обращала внимания на возню родственников, сновавших по дому. Оказывается, сегодня все собирались уезжать. Все важные дела в доме были переделаны, огород прополот, юбилей отмечен, все перестирано, черничное варенье сварено. Родные увиделись, пообщались и, вволю насладившись деревенской жизнью, засобирались домой. Все, кроме Маши Лигорской.
Нет, не то чтобы девушка хотела уезжать, да и не собиралась она пока в Минск, но то, что ей даже не предложили, больно задевало. Она привыкла к деревенской вольной жизни, и вместе с тем Минск оставался ее родным городом, поэтому, наблюдая все эти сборы, она затосковала. Интересно, как долго собирается мама наказывать ее и удерживать вдали от дома? Или она решила, что младшая дочь навечно здесь поселилась? Ведь даже баба Антоля уезжала погостить к ним в Минск, а заодно пройтись по врачам, а значит, следующие несколько дней она, Машка, оставалась здесь одна.
— Маша, я надеюсь, после нашего отъезда ты не уйдешь в загул и все здесь будет в порядке? — наконец обратилась к ней Вера Михайловна.
— Не могу обещать, это уж как карта ляжет! — отозвалась дочь.
— Впрочем, Сафронов ведь тоже остается. Я надеюсь, хоть он присмотрит за порядком. На тебя, конечно, надежды мало!
— Ну, ясное дело! — съязвила Маша. — А почему Сафронов не уезжает? Мне кажется, он загостился, — безразличным и совершенно обыденным тоном произнесла девушка, не желая выдать своей заинтересованности. А сердце при этом дрогнуло в груди и забилось часто-часто…
— Он, по-видимому, не торопится домой! Говорит, нравится здесь. В любом случае это хорошо. Впереди сенокос, да и с дровами он бабе Антоле согласился помочь. Мы с твоим отцом уже будем работать, поэтому приехать не сможем. Ты тоже, Маша, прекращай бездельничать и займись чем-нибудь полезным. И во время сенокоса тоже помоги тете Мане — ты же знаешь, им любая помощь нужна. И еще: до конца лета тебе лучше побыть здесь. В городе тебе все равно делать нечего, будешь только болтаться без дела со своими сомнительными дружками и скандалить с Ольгой. Да, Маша, подумай еще вот о чем: твоя сестра ждет ребенка. И только благодаря тебе у них не все так гладко в семейной жизни, как хотелось бы. А волноваться ей нельзя. Я так понимаю, менять свою жизнь ты не собираешься? Не собираешься. Поэтому по приезду в Минск тебе лучше поискать себе жилье.
Обида больно кольнула сердце, но в лице девушка не изменилась. Она давно и умело научилась скрывать свои истинные чувства и эмоции, успешно пряча их за маской равнодушия. Значит, родители выгоняли ее из дома? Что ж, они ведь давно изгнали ее из своего сердца, так стоит ли из-за этого расстраиваться? Девушка закусила нижнюю губу и на мгновение закрыла глаза, боясь все же не сдержать слез.
