Впервые она влюбилась в шестнадцать. Он был старше на год, недавно появился в их тусовке. Красивый, веселый, первый во всем. Он с самого начала проявил к ней повышенный интерес. А она в компании ребят, пацанка пацанкой. И все же он выбрал ее, хотя мог пойти с любой, даже с самой красивой. Девчонки бегали за ним, и он знал силу собственной улыбки. Конечно, она вела себя как дурочка, просто не умела, не знала, как по-другому. Безусловно, ей льстило его внимание. Они начали встречаться. Любила ли она его, или ей казалось — Маша не знала. Вот только роман их скоро закончился. Он стал встречаться с другой, первой красоткой в их школе, исправив странный «мезальянс», и оборвал недоуменные перешептывания своих друзей, которые в толк взять не могли, что он нашел в Маше Лигорской. А ее это больно ранило. Она проплакала не один вечер, страдая… Однако скоро жизнь вошла в привычное русло и Маша забыла о нем. Но не забыла вкус предательства, с настороженностью относясь ко всем, кто встречался на ее пути.
А потом у Маши случился роман с актером, который преподавал на курсах актерского мастерства. Женатый, несколько пресыщенный славой, женским вниманием и жизнью. Мужчина был красив и вдвое старше ее. С ним было хорошо и весело. Но она не любила его и отлично понимала, что для него она просто игрушка, забава, не первая и не последняя. Однако это не задевало ее, потому что и он был своего рода бальзамом для ее раненого самолюбия. Вспоминая о нем сейчас, Машка, несмотря ни на что, была благодарна ему. Он рассказывал ей много из того, что не преподавалось на курсах, давал читать литературу, которую даже сейчас не найти в книжных магазинах и библиотеках. Первый заметил в ней талант актрисы, предвещал ей мировую славу, подогревая тем самым ее мечты и стремления. Он познакомил ее с некоторыми нужными людьми, и благодаря им состоялся Машин дебют в кино. Но именно съемки и разлучили их, легко и безболезненно разведя в разные стороны. Машка, зачарованная и увлеченная процессом, ни о чем другом и думать не могла, а у него вскоре появилась другая.
А теперь Сафронов. То, что она пережила с ним, чувства, которые испытала, не поддавались логическому объяснению. У нее не было причин ложиться с ним в постель. Они не встречались. Она не любила его. Просто хотела. Физически, каждой клеточкой тела, которое ныло и изнемогало, жаждала его прикосновений как чего-то такого, без чего она уже не представляла свою жизнь. Именно это и вызывало страх.
Когда раздался стук в окно, Машка испуганно вздрогнула и, оторвавшись, наконец, от рассматривания своего отражения, отправилась открывать.
Пришла баба Маня. В сенцах долго охала, причитала и качала головой, но девушка почти не слушала ее. Приняв из рук пожилой женщины укутанную в полотенце кастрюльку с едой, кивнула в знак благодарности и молча села есть.
— Я ўжо і не знала, што рабіць і куды званіць! Ішла, а пра сябе думала: не будзе цябе — пайду званіць матцы ў Мінск. Які раз прыходжу! Ты дзе была, Маша? — опустившись на продавленный диванчик у печи и немного успокоившись, заговорила баба Маня.
Девушка лишь неопределенно махнула рукой, не собираясь отчитываться.
— Мы ж тут такога страху нацярпеліся! У Хамянка хлеў гарэў! Ды як гарэў… Тут жа трансфарматар каля бабы блізка. Вельмі мы баяліся, каб не пачаў гарэць. Той жа дурны ўнук Хамянкоў з палігона гільзаў нацягаў. I дзе, скаціна, толькі знайшоў іх… Поўныя былі. Як успыхнуў хлеў, жара такая была! Згарэў за гадзіну, і пажарныя не паспелі прыехаць. A гільзы тыя як давай страляць… Мы да хлява і падысці баяліся. Хамянок крэпка перажываў за труну… Ён жа толькі во не дужа даўно зрабіў яе. Згарэла труна… — излагала последние новости баба Маня.
А Маша едва сдержала истерический смех, рвущийся из груди.
— Я баялася, каб бабіна хата не пачала гарэць. Прыбегла — замок вісіць. На другі дзень прыйшла — зноў! Ты мо ў горад ездзіла?
— Баб Мань, а когда Андрей вернется? — спросила девушка, отодвигая от себя пустую кастрюльку. Потянувшись за полотенцем, она не торопясь вытерла рот и руки, прикидывая в уме, как бы это поделикатнее выпроводить родственницу и сварить себе кофе, чтобы потом насладиться любимым напитком.
Но баба Маня не спешила уходить. Все говорила и говорила, потом отправилась проведать огород, позвала в дом кота, о котором Машка и вовсе позабыла, покормила его и только после этого засобиралась домой. Когда за ней закрылась дверь, Лигорская поставила на плиту чайник, нашла сигареты, приоткрыла форточку и, взобравшись с ногами на табурет, закурила, задумчиво глядя, как клубится и рассеивается в воздухе дым.
Сидеть дома и дальше показалось вдруг невыносимым. Тишина и сумрачность давили, не давали дышать. Затушив окурок и выключив плиту, Машка стянула с вешалки ветровку, сунула ноги в резиновые сапоги и вышла из дома.
