Погода не улучшилась. И штормовой ветер, который гулял по округе не первый день, так же сильно раскачивал деревья, заставляя их тревожно шуметь и пригибаться к земле. Он остервенело срывал с них листья и швырял ветки на дорогу, гнал в неведомую даль низкие темные тучи. Начинал накрапывать мерзкий моросящий дождь, застилающий дымкой кромку леса и околицу, укутывая все пеленой. Улица была пустынна. В такую погоду все сидели по домам, выходя только по нужде, и топили печки, пытаясь прогнать наползающую сырость. Бредя по дороге, девушка видела, как над крышами вьется дым. Электричества по-прежнему не было, и она была уверена, что вся молодежь укатила в город. Сидеть в хате, пялясь в темный экран телевизора и ожидая улучшения погоды, вряд ли у кого-то хватило терпения. А те, кто остался, скорее всего, лежали сейчас под пледами, грызли семечки, не отрываясь от интересной книги, или же собирались в компании и играли в карты.
Но Маше не к кому было пойти. Ребята не спешили возвращаться. И бабушка, как назло, застряла в Минске. Она точно помогла бы развеять гнетущую атмосферу, в которой витал терпкий аромат парфюма Сафронова. В этом доме Машка не могла больше оставаться. Натянув пониже капюшон ветровки и засунув руки в карманы, девушка брела по деревне, опустив голову. Выбившиеся из хвоста пряди волос липли к мокрым щекам, невеселые мысли не лезли из головы.
И то, что всего сутки назад переполняло и окрыляло, поднимало до небес и казалось нереальным, сейчас уже не было чем-то особенным. Тоска, закрадываясь в сердце, убивала ощущение эйфории, возвращала к реальности. К тому, что Машка Лигорская знала, но почему-то предпочитала не вспоминать: когда Сафронов заключил ее в объятия, она не смогла их разжать. Она не хотела сейчас сожалений, точно зная, что не сможет забыть ту ночь, волшебную и самую лучшую. И все же Маша не должна была поддаваться слабости и соблазну. Она ведь интуитивно чувствовала: к Вадиму нельзя подходить близко. Им с самого начала было слишком горячо рядом друг с другом… Ей не следовало терять бдительности, а Сафронов ведь только этого и добивался. Она дразнила его, смеялась и унижала, самоуверенно утверждая, что все его попытки обольщения напрасны. А для него стало делом принципа поставить ее в один ряд с другими. Той ночью, испуганная и беззащитная, она забыла обо всем, но он… Как, должно быть, он торжествовал!
Машка крепко зажмурилась, но слезы все равно покатились по щекам. Сердито стерев их, она сжала ладони в кулачки так сильно, что ногти больно впились в кожу. От отчаяния и безнадежности хотелось кричать и топать ногами, ругаться и драться… Самолюбие больно саднило, ведь это было так унизительно, в конце концов. Будучи по натуре своей одиночкой, привыкнув рассчитывать только на себя, девушка и не предполагала, что однажды ей станет так необходим другой человек, мужчина, тем более такой, как Сафронов. Ведь ему (а сейчас она почему-то была абсолютно уверена в этом) она теперь без надобности. И если он не вернется больше, она не удивится. Но даже если и вернется, ничего между ними не будет. Та ночь — случайность, а при мысли о том, что Вадим найдет ее слабой, сломленной и растоптанной, преданно и верно дожидающейся его в надежде на продолжение, девушке становилось нехорошо.
Сафронов вернулся через три дня. Но когда и как это случилось, Лигорская не знала. Она снова почти не спала в ту ночь. Ворочалась с боку на бок в кровати, не находя себе места, и думала о нем. И как заклинание, твердила снова и снова: «Никогда! Никогда он не узнает, что происходило со мной в эти дни. Я не дам ему повода потешить свое эго. И если он все же вернется, ничем не выдам собственных чувств!»
А утром вместе с яркими лучами солнца в окошко постучали ребята, которые приехали, наконец, из города. И Маше показалось, что прошедших дней как будто и не было, а все, что произошло, всего лишь сон…
Мир, омытый продолжительными дождями, в этих теплых солнечных лучах засиял еще ярче. Деревня как будто очнулась. Жизнь вновь закипела в Васильково, и все встало на свои места…
Беззаботные долгие летние дни. Полная свобода. Прежняя компания. И бесконечное веселье, граничащее с истерикой. Машка почти не появлялась дома. Даже как будто избегала его, снова окунувшись в разгульную жизнь с ребятами. Они повесили для подруги качели на старой вербе, росшей на пустыре за акациями, и по очереди раскачивали ее до самых небес, а она, как ребенок, заливалась смехом…
Этот ее беспечный переливчатый смех и услышал Сафронов, когда, отворив калитку, вошел во двор. И замер. Ее веселье сказало ему больше, чем могли бы поведать любые слова. Она не ждала его и не вспоминала. И та ночь, которую они провели вместе, для нее ничего не значила. Вадиму не нужно было видеть ее, чтобы понять: она, конечно же, не одна, снова в компании своих друзей-отморозков. Это стало для него неприятным сюрпризом и больно ударило по самолюбию.
