Но сначала Маша хотела для себя решить, хочет ли она сохранить беременность, которая совершенно не входила в ее планы. Она никогда не думала о детях и считала, что если и появятся они у нее когда-нибудь, то лет так через десять, не раньше. Но мы предполагаем, а Бог располагает. И все же Маша не могла позволить себе родить, став матерью-одиночкой и перечеркнув тем самым все свои честолюбивые мечты и стремления. И дело было не только в них. Обстоятельства ее жизни в родном доме были таковы, что ей самой там покоя не дадут, а уж если появится ребенок… Но если даже теоретически предположить, что рядом с ней будет Вадим… При мысли об этом она поежилась… Если рядом будет Сафронов, все может быть по-другому.
Противоречивые чувства терзали и разрывали на части, а к ним примешивались смятение и страх. Но где-то в глубине души рождалась уверенность в том, что она хочет быть с этим мужчиной вопреки всему на свете.
— Машка! — окликнула девушку баба Маня, прервав ее размышления. — Ты чаго там стаіш адна? Хадзем сюды, зараз будзем бульбу печаную есці!
Девушка нехотя поплелась к костру, на ходу выломав сухую хворостину, и опустилась на землю, скрестив ноги по-турецки.
— Машка, ты сало с хлебом будешь? — предложил кто-то из девчонок.
Девушка поморщилась и покачала головой. Все, кроме свежих овощей, фруктов и сладенького вызывало приступы тошноты. У нее определенно был токсикоз.
— У меня на возу обед лежит, бабушка завернула. Я сейчас принесу… — Лигорская собралась было подняться, но кто-то дернул ее за руку, заставляя сесть обратно.
— Да брось, Машка, тут и без твоего обеда еды хватает!
Баба Маня протянула ей кружку с компотом и кусок булки. Она покорно приняла угощение, а ребята, сидевшие чуть поодаль, презрительно ухмыльнулись. Дожилась Машка, компот пьет! У них-то была припрятана бутылка самогонки, которую они и намеревались распить чуть позже. А с подружкой своей бывшей, зачем-то обманувшей их, они больше не делились.
Но девушка, казалось, их усмешек и выразительных взглядов даже не заметила. Она неторопливо жевала булку, запивая компотом, и неотрывно смотрела на потрескивающие всполохи огня.
— Эх, хлопцы! Калі і мы был! такімі во маладымі? Ну во, здаецца, толькі ўчора! — вздохнул старый Хоменок, заметив, как внук, отвернувшись от костра и людей, незаметно опрокинул стопку самогонки.
— Дед, в это так слабо верится! — с легким пренебрежением откликнулся Сашка, закусывая салом и помидором.
— Дык нам і самім не верыцца! Другое жыццё тады было! I мы былі другія. Не верылі, што ўсё так скора кончыцца і нашы ўнукі будуць нашымі равеснікамі! Калі ж так хутка прайшло жыццё, што і аглянуцца не паспелі? — с горечью, растерянностью и некоторой обидой сказал старый Хоменок.
— А какой она была, ваша жизнь? — негромко спросила Маша у бабы Мани, которая сидела рядом.
— Рознай, Машуня, вельмі рознай! Цяжка вельмі нам жылося, не так, як зараз!
Маша впервые вот сейчас от бабы Мани услышала, что родители бабы Антоли, Ефим и Алена Кашпур, были не из этих мест. А вот Ясь и Ева Колесники, родители прадеда, были здешними. Прапрадед был лесником, причем достаточно зажиточным. Баба Антоля никогда не рассказывала о своем детстве, девичестве, молодости, а между тем Демид, ее муж, до свадьбы в глаза не видел невесты, но это не помешало им счастливо прожить в браке шестнадцать лет, родить шестерых детей и похоронить двоих. Впрочем, хоронила их баба Антоля без него: когда маленькие Клавка и Алешка умерли, деда уже не было в живых. Баба Антоля так и не вышла замуж, после того как муж пропал без вести на войне.
Не знала Маша и того, как после свадьбы молодым дали небольшой участок и они построили дом, в котором прожили до самой войны. Перед ее началом прадед Демид собирался расстраиваться, лес уже заготовил и привез к дому, но потом, когда пришли в Васильково немцы и сожгли деревню, все пропало. А после войны бабе Антоле, как вдове, колхоз поставил дом, в котором она и жила по сей день.
Маша и не предполагала, что баба Маня помнит те далекие времена своего раннего детства, войну, восстановление огромной страны. Помнит все то, что для самой Машки было лишь темами на уроках истории.
Никогда раньше Лигорская не задумывалась о происхождении своего рода и не понимала тех, кто придает этому большое значение. Но сейчас, слушая бабу Маню и любуясь окрашенными в алый цвет облаками, начала догадываться, почему ее с детства тянуло в Васильково. Маше ведь всегда здесь было безмятежно и хорошо. Она бессознательно и беззаветно любила эти места, овеянные дымкой прошлых лет! Эта деревня была ее малой родиной, тем островком земли, где жили и были похоронены предки. Здесь были ее корни. И где бы она ни жила, чего бы ни достигла, ее всегда будет тянуть сюда, пусть она и родилась в Минске и всегда считала себя исключительно городской девчонкой.
